Марс-500. Проект "Дорога к Марсу"

Об окончании романа-буриме "Дорога к Марсу"

2011-12-31T22:58:00.002+04:00

Заключительные главы романа-буриме "Дорога к Марсу" будут опубликованы на сайте в январе-феврале 2012 г. Читателей ждет еще шесть эпизодов. Надеемся, для тех, кто так или иначе следил за судьбой героев, это будет неплохим новогодним подарком. Всем здоровья и удач в новом году!

Эпизод 36. День космонавтики (Эдуард Геворкян)

2011-04-12T10:23:00.005+04:00

От редактора проекта: Продолжаем знакомить читателей с новыми участниками нашего литературного проекта. Очередной эпизод написал один из ярчайших представителей «четвертой волны» отечественной фантастики Эдуард Геворкян, автор знаменитой повести «Правила игры без правил», романов «Времена негодяев» и «Темная гора». Писатель, ставший безусловным авторитетом и для поклонников интеллектуальной фантастики, и для коллег по цеху (что бывает очень и очень редко). Учитывая, сколь тщательно он работает над своими текстами и сколь нечасто выступает в печати, его согласие присоединиться к проекту мы ценим особенно высоко.

Кабина лифта беззвучно ухнула вниз, и Серебряков невольно ухватился за поручень. Через несколько секунд пол мягко вернул ему вес, створки ушли в стороны. По узкому коридору проследовал ко второму лифту. Приложил к сканеру ладонь, дождался, когда откроется дверь кабины. Дальше он ехал в сопровождении двух охранников.

После дезинфекционного душа выдали одноразовое нижнее белье и белый халат. Обувь не полагалась. Идти босыми ногами по мягкому ковролиту было непривычно, но приятно. В операторский блок он попал лишь после долгого разговора, больше похожего на допрос, с улыбчивым очкариком, в голосе которого лишь иногда проскальзывали командные нотки. Узнав о предложении Кирсанова, очкарик слабо улыбнулся и покачал головой.

— Ну, попробуйте, — наконец сказал он и отпустил Серебрякова.

Иван Степанович спустился по длинному пандусу к жилым помещениям и нашел комнату № 206.

— Здравствуй, Леночка! — робко сказал он, войдя в помещение.

Высокая рыжеволосая женщина с крупными чертами лица улыбнулась ему.

— Здравствуй, Ванечка! Опять все горит и все меняется?

— Ну, ты, наверное, уже в курсе…

За некоторое время до расстыковки

Разогретая смесь пахла аппетитно, но Бруно время от времени добавлял специи, чтобы, как он говорил, улучшить digestione [1]. Решение по «Ориону» ждали через несколько часов, и с чрезмерно улучшенным пищеварением в скафандре стало бы неуютно.

— Проблемы? — спросил Пичеррили.

— Пока нет, — пробормотал Карташов.

В кухонный блок вплыл Жобан, а за ним появился Булл. Стало тесно.

— Пахнет розмарином и тимьяном, — хищно повел носом Жобан, усаживаясь рядом с Карташовым.

Освобождая место, Аникеев подвинулся к переборке, глянул на Булла.

— А кто в лавке остался?

— Мое дежурство, — ответил Джон. — Идут личные послания, успею перекусить.

— Гивенс?

— В медотсеке.

— Ладно. Надо проверить шлейфы к «Ориону».

— А если придет отрицательный ответ? — спросил Булл.

— Лишний объем не помешает в любом варианте.

Карташов хотел взять пузырь с клюквенным морсом, но так и застыл с протянутой ладонью. Стены отсека распались на мелкие квадратики, снова сошлись, но поменяли цвет с бежевого на зеленый. Вместо Жобана рядом с ним сидел Булл, а Жобан возился с микроволновкой. Аникеев же оказался у входа и протягивал Гивенсу разогретый пакет… Гивенс?!

Снова возникли и исчезли квадратики, все вернулось на свои места, только емкость с морсом оказалась в руке.

— Колись, Бруно, — сказал Карташов. — Чудеса и диковинки — твоя работа? Крутые специи подмешиваешь в харчи.

Пичеррили нахмурился.

— Тебе не нравится орегано? — озабоченно спросил он.

— Мне не нравятся глюки! — рявкнул Карташов. — Вот сейчас торкнуло, будто Гивенс не в медотсеке, а здесь. Может, никуда на самом деле мы не летим…

В наступившей тишине слабо тикал таймер печки. Булл хмыкнул и сказал, что ему тоже показалось, будто Гивенс с ними. И если Бруно наварил химию, вызывающую одинаковые видения, то он готов войти в долю.

— Не сомневаюсь в гениальности Бруно, — сухо заметил Аникеев. — Хоть я и не успел поесть, но на долю секунды увидел Гивенса.

— Псионика, — пробормотал Жобан.

— Не уверен… — Аникеев задумчиво разглядывал упаковку с мясным блюдом. — С такой технологией можно оперировать в планетарных масштабах. И наша маленькая команда не стоит затрат. Должно быть иное объяснение.

— Например? — поднял брови Жобан. — Чем объяснить странные видения? Мне даже пауки…

Карташов поперхнулся, и красные шарики морса разлетелись по отсеку.

— Да хоть динозавры! — благодушно ответил Аникеев. — Допустим, Андрей прав, мы никуда не летим, а лежим в деприваторных ваннах где-то в лабораториях Звездного или Хьюстона. И нам внушают, что мы летим к Марсу, сталкиваясь со страшными и непонятными проблемами.

— Que diable! — вскричал Жобан. — Зачем?

— Проверяют, справится ли человеческая психика с тем, что ее ожидает в космосе. Другая версия — мы действительно летим к Марсу. Но чтобы не свихнулись от скуки, нас усыпили. А во сне можно не только выучить иностранный язык, но и увидеть полет во всех деталях. Вскоре нас разбудят, и мы начнем геройствовать наяву. Кстати, никто не страдает энурезом?

— Предпочту вариант с псионикой, — сказал Жобан. — А то вдруг мы снимся китайцам?

— Это уже не сон, а кошмар, — ответил Аникеев.

Командный отсек примыкал к модулю с наблюдательным куполом, и Карташов мог видеть, как Жобан там возится с телекамерой. Рыжие марсианские пятна приелись Карташову, он с тоской вспомнил зеленые холмы и водную гладь своего Марса. Страха не испытывал. Теплое чувство, будто за ним, как в детстве, когда он скакал по бескрайней степи, присматривают старший брат или отец, согревало душу.

Смена Булла давно закончилась, но он не уходил, пересматривая послание из дома.

Появился Аникеев, за ним тянулся свернувшийся в кольца тонкий провод. Командир снял заглушку над головой у Булла и вытянул кабель с ежом разноцветных разъемов.

Еле слышно щелкнул фиксатор. На панели перед Буллом замигал зеленый огонек.

— Вы что сделали? — спросил он. — Возросла нагрузка на процессор.

— Сбрасываю на нашу память все, что на «Орионе», — пояснил Аникеев. — По просьбе Хьюстона.

— А смысл? — удивился Булл. — Ведь и так шло на Землю.

— Были перебои со связью. Причем в то время, когда внезапно оживал «Спирит» [2].

Карташов покачал головой.

— Да он вечный, что ли?!

Булл снова повернулся к монитору.

— Дома все нормально? — поинтересовался Аникеев.

— Нормально, — эхом отозвался Булл. — А у вас?

— Яна всем привет передает, — сказал Карташов. — Правда, она вроде нервничала, когда съемка шла. Когда пальцем брови касается, значит, сюрприз мне готовит.

— Вот как? — спросил Булл. — Сюрприз?

Что-то в его голосе заставило Аникеева, фиксирующего провод к панелям, обернуться.

— Личные папки я не трогаю. Но файлы проверяются, нет ли в них вредоносного кода. Вот последние пакеты. Вот видео. Послание от твоей, Эндрю, жены. А в нем небольшой довесок.

— Вирус, что ли? — выпучил глаза Карташов. — Ты что, бурбону хватил?

— Спокойно, Андрей, — вмешался Аникеев. — Запись велась в ЦУПе, Яна в любом случае не имеет отношения к вирусу.

— Это не вирус, а фрагменты текстового сообщения, — пояснил Булл. — Очень старая система шифрования сообщения в картинке или видео. Да и шифрования практически нет. Вроде как часть текстового файла случайно попала в послание.

— Выведи-ка этот «довесок» на экран, — приказал Аникеев.

Пичеррили сказал, что не понимает, о чем идет речь в «довеске». К тому же сейчас его дежурство. На кухне стало просторнее. Аникеев проводил итальянца взглядом и снова уставился в планшет.

— Не вижу смысла, — заговорил Жобан. — Какое отношение имеют китайцы к некоему Быкову? Он кто, наш человек на «Лодке Тысячелетий»?

Аникеев покачал головой и хотел что-то сказать, но его опередил Булл:

— Быков руководит московским ЦУПом. Помню, как он выступал вместе с Баскиным на конференции в Сакраменто. Доклад о двойных переменных Липунова в качестве гравитационных реперов для каких-то измерений. Здесь, кстати, говорится о направленном гравитационном излучении. Кто-то пытался китайцев тормознуть. Ваши?

— С такими технологиями мы бы сейчас бороздили просторы Галактики, — ухмыльнулся Аникеев. — Вряд ли земная наука может не то чтобы генерировать, но даже фиксировать гравитационные волны. Хотя...

— А меня интересует другое. — Карташов раздвинул фрагмент на весь монитор. — Здесь о пауках-оборотнях и о каких-то процедурах детоксикации. Вроде нет смысла, но не слишком ли часто нам мерещатся пауки?

Булл пожал плечами и уставился в потолок, а Жобан сложил губы трубочкой.

— Мало ли что мерещится, — сказал наконец Аникеев. — Разберемся рано или поздно. А сейчас предлагаю сфокусироваться на посадке и не обращать внимания на расшалившееся воображение.

Карташов молча кивнул, соглашаясь. Возражать нет резона. Через пару часов Земля выдаст последние рекомендации, и, хотя Булл полагал, что отказ от посадки вполне вероятен, не в характере Славки тупо дожидаться спасательного корабля. А с пауками потом разберемся. Вот было бы весело, окажись в запечатанном отсеке не суперкомп, а пауки для заселения планеты. Со временем там появилась бы Аэлита с роскошными жвалами!

— Что тебя развеселило? — спросил Аникеев.

— А, ерунда, — Карташов перестал улыбаться. — Слушайте, а ведь сегодня День космонавтики. В ЦУПе, наверное, уже наливают. Надо бы отметить…

— Можно и отметить. Как только «Орион» будет готов. И пока идем без происшествий.

Хотел постучать по пластику столешницы, но тут раздался громкий щелчок, подвешенные контейнеры слабо качнулись и Бруно объявил по внутренней связи:

— У нас проблемы!

Утечка на пределе чувствительности датчиков, но и минимальная потеря воздуха со временем может стать критичной. Впрочем, подумал Аникеев, никто не запаниковал, хотя нервы у всех на пределе. Жобан с Карташовым проверяли отсеки, Булл выдвинул манипулятор и вел камеру вдоль внешней обшивки, осматривая фольгированную пену термоизоляции. Пичеррили сидел на связи, а потом попросил командира подменить его.

— Из наблюдательного модуля я смогу осмотреть треть поверхности, — объяснил итальянец. — У второй камеры мощный зум.

Аникеев переместился к монитору, освобождая проход, глянул на ржавые краски Марса, на цилиндр модуля, увенчанного смотровым куполом. И заметил темную кляксу у основания модуля.

— Можешь не торопиться, — сказал он. — Вот она!

— Добрая весть, — обрадовался Бруно.

Но радоваться было рано. Открытый люк модуля утопал в стенной нише. Утечка была где-то за ней, но когда Карташов потянул люк на себя, тот не сдвинулся с места. Дернул сильнее — раздался треск, и он мгновенно отпустил скобу. От пластика в этом месте несло холодом. Булл переоснастил манипулятор и пытался подвести штангу с баллоном герметика к модулю. Не дотянулся и сообщил, что придется заливать изнутри. Аникеев и Пичеррили колдовали над схемами коммуникаций.

— Здесь. — Аникеев вывел на монитор переплетения разноцветных линий. — Синяя трасса — вода?

— Секунду, — пробормотал Бруно. — Резервное охлаждение инфракрасного телескопа, замкнутая линия. Пробило трубку, вода замерзла и перекрыла утечку жидкости. Хорошо.

— Хорошего мало! Люк примерз, если силой открыть, выдерем кусок обшивки со всеми потрохами. Потрохов много, а времени мало.

— Люк из толстого пластика, — задумался Пичеррили. — Кипяток — долгая история, вода разлетится, опасно. Фен в душевой кабинке? Вмонтирован намертво.

Жобан вплыл в отсек.

— Не странно ли, что метеорит ударил со стороны Марса? Так ведь не бывает.

— Бывает, — ответил Бруно. — Марсиане выстрелили из пушки.

Хмыкнув, Жобан спросил, не пора ли перекусить?

— Микроволновка! — сказал Бруно.

— Горячими блюдами размораживать люк? — удивился Аникеев.

— Остынут, пока будем таскать. А вот печка с раскрытой дверкой разогреет воду сквозь пластик. Питание модуля придется отключить, иначе выведем из строя.

— Ха, — сказал Жобан. — В студенческие годы я так спалил акустику у соседей.

Через два часа печь вернули на место, коммуникации восстановили, а отверстие залили герметиком. Булл нарастил манипулятор дополнительной штангой и выковырял то, что они считали метеоритом. Увидев предмет размером с кулак из материала, похожего на оплавленный пластик, Жобан заявил, что инопланетный артефакт утрет нос скептикам. Карташов разглядывал артефакт в сильную лупу, потом, не обращая внимания на вопль Жобана, осторожно протер небольшой участок.

— Си-эн, 12 дробь 64, — сказал Карташов. — Привет с матушки Земли. И еще изображение не то пчелы, не то мухи. Где у нас ножовка?

Жобан уплыл в кухонный отсек, заесть, как он пояснил, разочарование.

— Возможно, это деталь одного из пропавших марсианских аппаратов, — решил Аникеев. — Американцы и мы потеряли несколько штук прямо на подлете к Марсу и к Фобосу.

— Нет, это другое, — сказал Булл. — В свое время дорогие и тяжелые аппараты решили заменить множеством мелких и недорогих. Проект «Swarm», если память не изменяет. Частные компании по дешевке скупили стратегические ракеты, подлежащие утилизации, и запустили к планетам Солнечной системы рои таких малюток. На каждую сотню одна чуть побольше, вроде сервера, собирает информацию, обменивается с другими и передает на те, что ближе к Земле. На одних стояли веб-камеры, и если везло, можно было разглядывать планеты. На других — какие-то сенсоры, сбрасывали данные в сеть на радость ученым. Тысячи, если не десятки тысяч игрушек. Но публике они быстро приелись, а потом одну компанию накрыли на продаже ракет террористам. Часть серверов сгорела в атмосфере планет, часть пропала без вести, но многие продолжали лететь или болтаться на орбитах. Потом внезапно от управляющих серверов пошла бессмысленная информация, и сразу пропала связь. Словно вирус поразил.

Между тем Карташов распилил артефакт. Процессоры устарели, но их плотная компоновка вызывала уважение.

— Интересно, — сказал Аникеев. — Фактически была создана информационная сеть, пусть и бледное подобие земной. Могло ли случиться так, что каким-то образом она соединилась с другой информационной сетью, работающей по иным принципам? И пользователи другой сети пытаются общаться с нами, но протоколы-то не совпадают. А после, скажем так, недружественного поглощения сеть чужих заразилась, или «вочеловечилась», и пытается войти в контакт, пользуясь не цифровыми кодами, а смысловыми? А мы их воспринимаем как галлюцинации. Отсюда, кстати, навязчивые явления паука, а где паук, там паутина, сеть. Попытки выстроить знаковую систему…

— Я скептик, — отозвался Булл. — Могу поверить, что наша космическая мелюзга, а через них и земные сети подключились к какому-то разуму, который наблюдает, присматривает за нами. Но я не верю в эти китайские штамповки! — Он наставил палец на раскуроченный артефакт, к которому Карташов в это время подводил объектив микроскопа. — Двоичное старье еле справлялось со стандартными протоколами, а любым другим в них просто нет места и мощности.

— А если их апгрейдили? Причем существенно, — пробормотал Карташов.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Аникеев — и повернулся к монитору.

На экране было видно, что каждый процессор, каждый цилиндрик конденсатора облеплены черными звездочками, похожими на паучков.

[1] Пищеварение (ит.).

[2] Первый марсоход NASA из двух запущенных в рамках проекта Mars Exploration Rover. Доставлен на Марс в январе 2004 г.

Эпизод 35. Бритва Оккама (Николай Романов)

2011-03-31T13:00:00.006+04:00

Самым простым выходом из сложившейся ситуации было увеличить число живых людей в ближайшем пространстве с трех до четырех. И тогда бы к нему вновь вернулась возможность достижения успеха в своем деле. Но Смотритель успел просчитать, что простое увеличение числа людей стало бы временным решением проблемы, ибо запас жизненных ресурсов для подопечных сделался бы слишком ограниченным. А дальше наступит неизбежное сокращение количества живых.

И поскольку он появился на свет вовсе не для этого, решение потребовалось совершенно иное.

Оно базировалось на разнице между цифрами один и два.

В новой ситуации Смотрителей должно стать двое.

Метаморфоза, конечно, была очень непростой операцией, требующей сил и времени, но он успел — расстыковавшиеся пространства с людьми разошлись не настолько, чтобы второй Смотритель не сумел перебраться через разверзающуюся пропасть, к уходящим.

Установившаяся связь между ним и оставшимся стала доказательством совершеннейшего успеха метаморфозы.

И можно было продолжать поиски ответов на вопросы. Тем более что делать это вдвоем много проще, чем одному.

Разумеется, полковник Серебряков был очень доволен тем, как развивались события в последние дни.

Ведь все попросту встало с ног на голову.

Судьба забавлялась с ним в удивительных играх.

Поначалу-то все было далеко не радужно. Конечно, оказаться дублером у основного экипажа весьма и весьма почетно. Это признание твоей квалификации и профессионализма. О твоем существовании знает весь мир. И не просто знает (убийц-маньяков тоже знают), но и уважает.

Однако главные-то лавры достаются вовсе не тебе. Не ты будешь командиром корабля, достигнувшего Красной планеты первым. Даже если потом тебе и удастся совершить такое же путешествие.

Это как с высадкой на Луну в прошлом веке!

Все слышали о Ниле Армстронге, Эдвине Олдрине и Майкле Коллинзе (пусть о последнем и меньше).

А кому известны Конрад с Гордоном и Бином, члены экипажа «Аполлона-12», повторившие подвиг пионеров и «виновные» лишь в том, что отправились к Луне четырьмя месяцами позднее?

Разве лишь небольшому числу специалистов по истории космонавтики…

Так и с Марсом.

Лавры предназначались экипажу Тулина.

А потому оказаться его дублером — тот еще подарок фортуны!..

Правда, потом судьба всё и вся переменила, и после гибели Тулина и Джонсона в авиакатастрофе Иван Серебряков стал-таки кандидатом в пионеры освоения Марса.

Однако музыка играла недолго! Отказал разгонный блок, и на месте Серебрякова оказался лузер Слава Аникеев сотоварищи. И пусть такому везению не слишком позавидуешь — учитывая, что Славка попал как кур в ощип, — но ему удалось справиться с ситуацией, а победителя, как известно, не судят…

И вот теперь опять все изменилось.

К Марсу все же полетим. Пусть не пионером, ну да и ладно. Стать спасителем первопроходцев — тоже неплохо. Даже если тебя при этом делают кем-то вроде таксиста, задача которого — доставить к Марсу бабу-пассажирку…

В конце концов, о бабе, говорят, никто никогда не узнает, а спасителем первопроходцев Серебряков так и так останется.

Правда, изрядно грузило то, что спутницу для предстоящего полета нужно выбирать самому. Но приказ есть приказ. Командирам виднее!

Над кандидатурой пассажирки «таксист» размышлял недолго.

Не о чем тут было размышлять и не в чем было сомневаться. С точки зрения физической подготовки Карташова всяко лучше Пряхиной. Ибо моложе. У нее шансов выдержать полет намного больше. А уж если брать в расчет психологическую обстановку на борту — учитывая вероятные взаимоотношения между «таксистом» и пассажиркой, — то выбор еще более очевиден.

И полковник Серебряков его сделал.

Глава правления авиакосмической «GLX Corporation» Марк Козловски рвал и метал.

Все рушилось.

Отправившийся в Россию Алекс Перельман как в воду канул. От него пришла пара шифровок, из которых так и не удалось понять, выполнил ли он поставленную задачу.

А лорд Квинсли продолжал задавать вопросы, и на них не было ответов.

Да и откуда они возьмутся, если изготовленные корпорацией Марка Козловски зонды, следящие за обстановкой на борту «Ареса», с некоторых пор все как один оглохли и ослепли и передавали информацию только о самочувствии собственных бортовых систем?..

Толку с них было как с бизона молока.

Впору было поверить во вмешательство Высших Сил. Не могли же все зонды выйти из строя по техническим причинам!

Но в версию вмешательства не поверят ни Квинсли, ни советник президента Донован.

Какие еще Высшие Силы, мистер Козловски? Знаете, есть такое понятие — «бритва Оккама»? Не умножайте сущностей без надобности…

Все гораздо проще: вы провалили порученную вам миссию, мистер Козловски!..

Вот что эти двое скажут. И непременно призовут его к ответу.

Это будет такой удар по репутации, что «GLX Corporation» как минимум закачается. А может, и рухнет подобно карточному домику…

Что же делать?

Марк ломал голову целый день. И в конце концов, уже вечером, вернувшись домой, решил: придется все-таки поставить в известность о случившемся и Донована, и Квинсли.

Они — реалисты. И именно поэтому вряд ли поверят, что причина случившегося — в саботаже со стороны корпорации. К тому же такую версию нетрудно проверить. И убедиться, что никакого саботажа не было и в помине. Вся проектная и производственная документация может быть досконально исследована. Как и данные технического контроля изготовленных зондов…

Кстати, а может, Донован и Квинсли вообще обладают информацией, которая способна объяснить нынешнюю «работу» системы наблюдения за «Аресом»? Они-то повыше сидят, к ним побольше стекается…

Короче, завтра надо будет идти к ним на поклон.

С этим решением он и лег спать. Правда, прежде посмотрел новости сетевой медиакорпорации «The Washington Post».

Полет к Марсу успешно завершался. Экипаж «Ареса» избавился от солнечного паруса, которым, как оказалось, был оборудован корабль.

Ну вот вам и неожиданность! Впрочем, Донован и Квинсли могли и раньше знать о таком способе увеличения скорости…

Проснулся он от странного звука. Оторвал голову от подушки. Прислушался.

Может, кто-то из ночных дежурных, не доверяя охранной технике, решил провести личный осмотр помещений?

Однако в доме было тихо, и успокоенный Козловски перевернулся на другой бок.

Звук повторился.

Будто лошадь в отдалении процокала по асфальту… Впрочем, нет, не в отдалении — Марк был готов дать голову на отсечение, что цоканье порождено чем-то, находящимся тут, в спальне. Правда, лошадь в таком случае должна быть маленькой, игрушечной. Но живой…

Козловски сел на кровати, свесил ноги, включил ночник.

И остолбенел, когда глаза привыкли к свету, — перед кроватью, возле кресла, сидел на полу огромный, размером с суповую тарелку, паук. Глаза его определенно разглядывали хозяина. Правда, их насчитывалось всего два, и присутствовало в них что-то человеческое. Не то любопытство, не то удивление…

Козловски хотел закричать что есть мочи. И нажать кнопку тревоги.

Пусть бездельники-дежурные выполняют свои обязанности.

Но из горла вырвался лишь придушенный хрип. А рука и вовсе отказалась ему повиноваться.

И оставалось лишь сидеть, вперившись взором в паучьи глаза.

Тварь несколько раз переступила с лапы на лапу, снова породив разбудившее Марка цоканье.

А потом паук начал стремительно расти. И через пару мгновений превратился в человека.

Мужчина. Темно-синий костюм и белая рубашка с голубым галстуком. Так одеваются офисные работники.

Может, кто-то из служащих корпорации проник в дом?

Мысль была совершенно дикой: никто бы на такой поступок не осмелился. Да и не смог бы!

Между тем неизвестный бесшумно угнездился в кресле.

Несколько мгновений хозяин и гость смотрели друг на друга.

Наконец Козловски сумел выгнать комок из собственного горла и сипло спросил:

— В-вы… кто т-такой?

Он ждал, что сейчас разразится громоподобный голос, способный звуковым давлением превратить его в труп. Как в давнем фильме «Догма»…

Но гость ответил тихо:

— Не все ли равно, мистер Козловски?

Марку вдруг сделалось смешно.

Нет, похоже, все-таки какой-то урод проник в дом… То ли грабитель, то ли журналист-щелкопер…

— Убирайтесь вон! Пока я не вызвал охрану.

Только сейчас Козловски вспомнил, что в верхнем ящике прикроватной тумбочки лежит «беретта».

— Не надо, мистер Козловски! Не поможет!

— Почему?

Марк не сразу понял, насколько глуп его вопрос.

— Потому что не успеете.

Козловски вспомнил, как пальнул холостым в Алекса Перельмана. Тогда-то ведь успел…

— Хочу передать вам привет от вашего руководителя специального отдела.

— От кого?

— От мистера Перельмана. Боюсь, лично вы с ним уже не встретитесь.

Козловски несколько мгновений изучал лицо гостя.

Нет, не грабитель. И не щелкопер…

Ужасно захотелось проснуться. Но он понимал, что не спит.

— И все же кто вы?

Гость чуть улыбнулся:

— К примеру, представитель Высших Сил.

— Ерунда, — рявкнул Козловски. — Знаете такое понятие — «бритва Оккама»?

— Не умножайте сущностей без надобности. — Гость кивнул. — В таком случае можете называть меня Львом Александровичем.

Ага, это уже больше похоже на правду!..

— Русский?

— Да, снова русский… — Гость загадочно улыбнулся. — Я и в самом деле много общался с Алексом Перельманом. Иначе откуда бы мне знать про вас?

— Болтливая тварь!

Гость, казалось, обиделся за Перельмана:

— Не стоит так плохо о подчиненных, мистер Козловски. Он просто не мог молчать.

— От меня-то вы что хотите?

Лев Александрович Перельман, искренне ненавидевший ту часть своей жизни, которую он провел под именем Алекс, и изменивший внешность до полной неузнаваемости, пожал плечами:

— Да, в общем-то, ничего особенного. Вы просто расскажете мне сейчас о действиях вашей корпорации, связанных с марсианской экспедицией. Со всеми тайными подробностями, о которых знаете только вы.

Козловски хотел отправить гостя туда, откуда появляются все люди, но, так и не родив грязного ругательства, послушно принялся рассказывать…

Полковник Серебряков должен был сообщить о своем решении на следующее утро после разговора с Кирсановым и Яной Карташовой.

Правда, теперь ему не давала покоя странная фраза кандидатки в экипаж.

Яна явно считала, что ее муж может задержаться на Марсе до прилета спасателей. Неужели эта женщина знает то, что не положено знать ему, Серебрякову?

Впрочем, на его выбор это сомнение не повлияло…

И когда Кирсанов позвонил ему, он был готов назвать имя пассажирки.

Однако разговор повернул в совершенно неожиданную сторону.

— Слушай-ка, Иван Степанович, — сказал Кирсанов после взаимных приветствий. — Тут появилось одно соображение. А может, ты возьмешь с собой свою жену?

Серебряков от неожиданности чуть не выронил телефонную трубку.

Эпизод 34. Три вопроса и один ответ (Леонид Кудрявцев)

2011-03-18T11:10:00.004+03:00

От редактора проекта: Уважаемые читатели романа-буриме «Дорога к Марсу»! В команде писателей, создающих для вас этот роман, произошла замена. В этом нет ничего экстраординарного и непредвиденного: все-таки мы с вами почти год, и наш роман-буриме, наверное, уже стал самым масштабным и длительным проектом такого рода в мировой практике, достойным Книги рекордов Гиннеса [1]. Итак, поблагодарим Ярослава Верова, Дмитрия Колодана и Александра Громова, которые из игроков стали зрителями. И приветствуем новых участников проекта! С ними мы будем знакомиться постепенно, по мере выхода эпизодов. Леонид Кудрявцев — признанный мастер фантастического рассказа, снискавший известность своими сборниками «Дорога миров» и «Черная стена». Любители НФ знают его по циклу романов о сыщике из киберпространства Ессутиле Кваке и дилогии «Волчонок», написанной в жанре космической фантастики.

Лицо слегка подергивается, глаза лихорадочно блестят. Да и движения слишком судорожные, нервные. Картина знакомая.

— Я пришел спеть вам, всем! — сообщил Гивенс. — И лично тебе моя песня понравится, ибо она звучит у меня в голове не смолкая, она захватила мои руки, ноги и вот-вот прольется изо рта. Видишь ли, я не могу ей не поделиться. А еще я слышал голос, и он мне сообщил много интересного. Сначала была история о бедных негритятах, а потом возник он.

— Голос? — переспросил Жобан.

— Он самый, — блаженно улыбаясь, подтвердил Гивенс. — Причем он звучал в моей голове. Представляешь, прямо там. Вот странно-то…

— Ничего странного. Я тоже временами слышу голоса. Только они, конечно, совсем другие. Может, познакомим их как-нибудь?

— Познакомим?

— Ну да. Это совсем просто. Главное — чтобы они заговорили в каждом из нас одновременно. Совпали. Потом мы их мысленно представляем друг другу. Далее, чтобы не отвлекать голоса посторонними мыслями, следует заняться алкоголем. Либо пиво, много пива, либо что-то покрепче. Через несколько часов они подружатся и, можно не сомневаться, расстаться навсегда уже будут не в силах. Станут приходить друг другу в гости и общаться. Понимаешь, в чем выгода?

Говоря это, Жобан отложил в сторону шприц и взял другой. Наполнив его из ампулы, содержимое которой прекрасно подходило как раз к этому случаю, он подошел к Гивенсу.

— В чем выгода? — спросил тот.

— Ну, это же просто. — Жобан воткнул в плечо товарищу шприц и стал вводить лекарство. — Мы сможем узнать больше великих тайн, услышим целую череду просто поразительных откровений, а также, я готов это гарантировать, окажемся в курсе личной жизни тех, кто нам вещает. Уверяю, оно того стоит.

— Вот как? А что это ты мне…

— Не обращай внимания. Это всего лишь придаст тебе силы, улучшит настроение. Тебе ведь предстоит много сделать?

— Ну конечно. Я должен, я просто обязан сообщить… всем сообщить о том, что мне поведал голос. Это важно. Ты понимаешь, насколько это важно?

— Еще бы, — подтвердил Жобан.

— И как можно скорее…

— Ты совершенно прав. А сейчас, поскольку дело не терпит отлагательств, тебе надлежит немного отдохнуть. Уверяю, таким образом мы всё значительно ускорим. Вот так, вот так… засыпай.

Минуты через три он убедился, что Гивенс в самом деле отбыл в мир снов, и позволил себе расслабиться.

А ведь в первый момент он от неожиданности едва не бросился наутек. Даже подпрыгнул, помнится. Любой удивится подобному сюрпризу. Хотя в этом полете к ним пора бы и привыкнуть. Беспокоят только голоса. Несомненно, есть надежда, что они — явление временное, что с ними как-то все образуется.

Хотя…

Жобан озабоченно взглянул на Гивенса и едва заметно покачал головой.

Практика показывает, что голоса обычно возникают надолго. Конечно, если постараться и все сделать правильно, они уходят, но все равно потом возвращаются, обязательно возвращаются.

Теперь Смотритель был стеной. Если точнее, то всего лишь ее частью, толщиной с миллиметр, не больше, но зато на протяжении трех метров, от пола до потолка, вместе с поручнями.

Вообще, такое состояние ему очень нравилось. Оно приносило равновесие и уверенность. Здесь, ни о чем не беспокоясь, он мог попытаться найти ответы на несколько важных вопросов.

Кто он? Откуда взялся? Куда идет?

Ничего особенного, не правда ли? Любое мыслящее существо эти вопросы себе задает. И тут окружающие подсовывают ему уже готовые ответы. Только где они, эти схожие с ним окружающие? Не к людям же обращаться? Простейший тест на умственные способности, который Смотритель некогда провел с одним из них, подкараулив его в нужный момент в подходящем месте и заставив сыграть в изобретенную именно для этой цели игру, показал, что интеллект людей недостаточен.

Нет, рассчитывать на них будет полным безумием. Все равно как если бы те же люди воззвали к одному из своих домашних животных с просьбой высчитать энергозатраты, необходимые для превращения бруска стали в графит. Ну, хоть приблизительно. Сами они, кстати, на подобное тоже не способны.

И вообще, отчего они его так волнуют? Почему от них следует таиться? У людей нет возможности ему повредить, поскольку он запросто может придать своему телу любую форму, наделить его любыми свойствами. Так стоит ли их бояться?

А еще люди как-то связаны с основными для него вопросами. Может, с их помощью удастся найти отправную точку для вычисления ответов? Причем тут потребуется большое количество энергии.

Кстати, не настала ли пора заняться поеданием? Сейчас сделать это проще, поскольку именно с этой стеной он все возможные вычисления уже проделал, и не раз.

Смотритель напряг тело. Ему было приятно ощущать, как по нему пробегает волна поедания, как оно изменяет себя, принимая и поглощая, делая своим следующий слой стены. Как и раньше, он отъел от нее всего лишь долю миллиметра, что для людей, конечно, останется незамеченным. Как обычно, он не забыл придать обнажившейся стене нужные краски, сделать ее такой, какой она была до поедания. Как и всегда, поглотив необходимое количество веществ, он удалил из своего тела все лишнее, превратив его в такую мельчайшую пыль, что ее тотчас унесло струей воздуха от вентиляции. Скорее всего, она осядет на фильтрах. А может, и нет? Что будет в таком случае?

Ответ на этот вопрос нашелся легко. Ее вдохнут люди. Она станет частью их организмов, она окажет на них воздействие.

Последняя мысль показалась Смотрителю забавной.

Воздействие — в очередной раз. Может, именно этим объясняется такое странное поведение людей время от времени? А еще, получается, стоит ему пожелать — и воздух, без которого они не способны выжить, наполнится веществами, способными вызвать у них по меньшей мере галлюцинации или временное помрачение рассудка?

Стоп, сказал себе Смотритель. Ничем подобным он осознанно заниматься не будет. Нет в этом никакой для него выгоды. Не лучше ли подумать, как именно он будет удалять из тела лишние вещества? Тем методом, которым пользовался в начале полета? Он требовал большого расхода энергии, но иного нет.

Осознание этого приносило отрицательные эмоции, и для того, чтобы избавиться от них, Смотритель решил немного подвигаться. Он даже позволил себе переползти на новый участок стены и сделал это намеренно медленно. Приятно было ощущать, как тело постепенно покрывает все большее и большее пространство. При этом площадь оказавшейся под ним нетронутой поверхности все увеличивалась. Не тронутой именно им. Люди к ней прикасались, и даже очень. Медленно наползая на их следы, он ощущал каждое пятнышко, оставшееся от давнего прикосновения ладонью, каждый кусочек окислившейся от этого поверхности. На вкус они были просто превосходны, дарили приятные ощущения и содержали немало необычных веществ.

Люди, подумал он наконец, чувствуя, как им вновь овладевает покой и довольство. Может, именно для этого они и существуют? Хотя, кажется, у них есть и дополнительные полезные ему функции. Вот было бы здорово их обнаружить.

Да и еще надо что-то решить с их беспокойным поведением. Что хуже? Поступки, частенько смахивающие на безумные, или, к примеру, шок, испытанный людьми, когда они обнаружили сделанную им палочку для благовоний? А ведь он всего лишь трансформировал вещества, бесполезные для его жизнедеятельности, придал им, как ему тогда казалось, наиболее безобидный вид.

Как, в какой системе можно высчитать ответ этот вопрос? И связан ли он с тремя основными, касающимися смысла его существования?

Кто он, откуда и куда идет?

Для того чтобы суммировать все знания по этим вопросам, не понадобилось даже сильно напрягаться. Окажись на его месте человек, наверное, он бы запаниковал, но Смотритель им не был. Первым делом он признал, что совершенно не представляет, кем является. Точно известно, что он не человек, и это — все. Откуда он родом? Это тоже осталось невыясненным. В его памяти маячила парочка смутных образов, и один из них имел отношение к экономике, а другой касался некоторого количества людей, о чем-то совещающихся. Куда он идет, какова его цель? Тут царили мрак и пустота.

Могло быть и погуще, подвел итог Смотритель. Хотя если умеешь высчитывать, начальная точка всегда найдется.

Прежде всего надлежит понять, почему до недавнего времени подобные вопросы ему даже в голову не приходили. Получается, он изменяется, учится, взрослеет? Значит, где-то в прошлом, скорее всего недалеком, был момент, когда он не осознавал своих возможностей в полной мере? Детство, как у людей? А перед ним — рождение? Все известные ему живые существа рождались и имели родителей. Значит, они были и у него. Почему бы не попытаться высчитать, как они выглядят? И кто мешает на основе вычислений определить место, в котором живут его родители? Вот кому следует задать интересующие его вопросы.

Смотритель уже собрался было приступить к задуманному, но тут люди активизировались. Причиной послужило иное пространство, пристыковавшееся к их собственному. Кажется, какое-то количество людей намеревалось в него перейти, а потом с его помощью проникнуть в другое, гораздо большее.

Вот это было совершенно непонятно. Ресурсов для жизни хватает и здесь. Думать можно где угодно. Зачем куда-то стремиться? Впрочем, стоит ли им мешать? Его ли это дело?

Чувствуя досаду за несколько нерациональное поведение тех, за кем он наблюдал, Смотритель проследил, как люди перебрались в новое пространство и разместились в нем. Теперь в каждом отсеке их было равное количество. С математической точки зрения подобное решение не могло не радовать.

У Смотрителя появилось искушение вернуться к своим вычислениям, но он его подавил. Любое дело должно быть доведено до конца. В том числе и обычное наблюдение.

Потом пространства, внутри которых находились люди, расстыковались. Мгновением позже Смотритель обнаружил ответ на один из трех мучивших его вопросов.

Куда он идет? Для чего появился на свет? Вот это ему стало совершенно ясно. Знание пришло изнутри, оно было закончено и неоспоримо, словно кто-то его давным-давно положил на сохранение, а вот теперь хранилище, в котором оно находилось, открылось и выпустило содержимое на свободу. Базировалось это знание на разнице между цифрами четыре и три. И гласило оно, что если в том пространстве, в котором он находится, останется менее четырех живых людей, для него настанет время проявить свои знания и умения, причем с максимальной эффективностью.

Для того чтобы просчитать дальнейшие действия, Смотрителю понадобилось лишь несколько секунд. Потом он к ним приступил.

[1] Что касается отечественной литературы, то тут мы точно первые. Самый известный коллективный роман прошлых лет — «Большие пожары» — состоял всего лишь из 25 глав и был опубликован в течение полугода. Кстати, и в его авторском коллективе не обошлось без замен. Любопытные подробности ищите по ссылке.

Эпизод 33. Общий сбор (Сергей Лукьяненко)

2011-03-08T10:57:00.004+03:00

— Да у вас крыши поехали! — не сдержался Серебряков. — Вы всерьез рассчитываете выдержать космический перелет?

Яна пожала хрупкими плечиками.

— Выхода нет, Иван Степанович. Поверьте. Я не рвусь на Марс, но решение принято, причем на высочайшем уровне. Если вы не верите… то мы можем доехать до Кремля. Можем, товарищ полковник?

— Да, конечно, — без всякого удивления ответил Кирсанов. — Если подписанных президентом бумаг вам будет мало…

Серебряков в волнении пригладил волосы, будто ему сейчас предстояло встретиться с первым лицом страны.

— Я, собственно говоря, человек военный, — сказал он. — Будет приказ — полечу хоть с вами, Яна… хоть с вами, полковник… хоть с мумией Владимира Ильича. Мне-то что? Но как вы собираетесь выдержать перегрузки?

— Я женщина крепкая, не умру, — ответила Яна. — Пользы, конечно, от меня на старте будет немного. Ну так вы на что?

— Но почему все-таки вы? — не выдержал Серебряков.

Яна вздохнула и призналась:

— На самом деле мне есть альтернатива. Ирина Пряхина. Важно, чтобы на Марсе вместе с Андрюшей оказалась женщина. Мне, конечно, не хотелось бы передавать эту миссию Пряхиной… но если вы настаиваете…

Серебряков почувствовал, что сходит с ума.

— Что за бред? — спросил он. — Если речь о… э… биологическом эксперименте… то пока мы долетим, Карташов все равно покинет Марс!

— А вот тут бы я не зарекалась, — серьезно ответила Яна. — Так что выбирайте. Пряхина — или я.

— Красивый корабль, — сказал Карташов, глядя на медленно приближающийся «Орион». — Старомодный, но красивый.

Булл не стал спорить.

— Зачем изобретать велосипед? То, что отработали на лунной программе, годится и для Марса.

«Орион» и впрямь напоминал старенький «Аполлон» — вот только был гораздо крупнее. Но сейчас, когда «Орион» приближался к стыковочному узлу, разницу размеров было трудно уловить.

— Почему Земля хочет отправить на «Орион» вас двоих? — грустно спросил Пичеррили. — Ведь планировалось иначе…

— Никто не планировал поднимать «Орион» на высокую орбиту, — ответил Карташов. — Его ресурсы ограничены.

— И все-таки? — упрямо спросил итальянец.

Булл внезапно тронул Карташова за плечо:

— Знаешь, а я согласен. Отправляться на Марс вдвоем, оставив на орбите четверых, — это неразумно. Учитывая, что и время пребывания на планете у нас сократилось…

— Гивенс в коме, — напомнил Карташов.

— Ну и что? Помнится, совсем недавно и ты был овощ овощем. Уход за Гивенсом не требует трех человек.

Карташов внимательно посмотрел на Булла.

«Да он же боится, — вдруг понял Андрей. — Он меня боится. Того, что со мной произошло… и что может произойти дальше…»

К сожалению, Карташов понимал, что основания для опасений у Булла есть.

— Тогда оставим троих, — сказал он, краем глаза глядя на надвигающийся «Орион». Стыковка шла совершенно штатно, на пульте помаргивали зеленым индикаторы, ровно попискивал датчик сближения. Кроме Аникеева, на экраны сейчас никто не смотрел. Булл и Жобан после его слов уставились на Карташова — даже француз, которому в любом случае высадка на красную планету не светила.

— А меня спросить не забыли? — не отрывая взгляд от экрана, спросил Аникеев. — Мне кажется, я пока командир корабля.

Карташов увидел изломанную черную тень, едва заметно шевельнувшуюся среди антенн «Ориона». Мысленно выругался. И резко воскликнул:

— Славка!

Аникеев удивленно посмотрел на Карташова — тот никогда не звал его так запанибратски. И не заметил, как по корпусу «Ориона» метнулась стремительная черная тень — круглое туловище, шесть длинных коленчатых лап… Мелькнула — и скрылась где-то в районе стыковочного узла.

Карташов облегченно выдохнул. И сказал:

— Булл прав. Я ведь был в коме… и кто знает, что со мной будет дальше? Я в любой момент могу упасть и отключиться. Верно, Жан-Пьер?

— Верно! — радостно подтвердил француз, у которого вдруг появилась призрачная надежда попасть на Марс. — Вячеслав, я считаю, что Карташов прав!

Аникеев вновь повернулся к экрану. Нахмурился. Пробормотал:

— Тогда ему лучше вовсе не лететь.

— Нельзя оставить группу высадки без контактера, — спокойно ответил Карташов. — Сам понимаешь, ты не можешь лететь вместе с Буллом: нельзя рисковать тем, что экспедиция останется сразу без обоих пилотов. Жобан… ты ведь с самого начала знал, что не ступишь на Марс. Гивенс все-таки в тяжелом состоянии, и врач на борту нужен. А вот Пичеррили нам на Марсе пригодился бы. Поскольку нас меньше, то на роботов придется куда большая нагрузка.

— Есть и еще одна причина, — внезапно сказал Пичеррили. — Вы же помните, друзья… я обязан принять решение о невозвращении на Землю — если это потребуется. Если мы встретим на Марсе опасности.

— Боевые треножники, — фыркнул Жобан.

— И лучше, если я приму это решение за троих, чем за шестерых! — дружелюбно улыбаясь, закончил итальянец.

— Хорошо устроились, — с прорвавшимся раздражением сказал Аникеев. — Замечательно…

Корабль слегка тряхнуло.

— Есть касание, — доложил Булл. — Вроде бы все штатно…

Аникеев молчал, пока сервоприводы медленно подтягивали корабли друг к другу, герметизируя переходной люк. Потом решил:

— Если на «Орионе» все будет в порядке… и по ресурсам три человека проходят… то отправитесь втроем.

— Спасибо, Слава! — с чувством произнес Карташов. — Жаль… жаль, что не могут полететь все.

— Можешь поверить, мне тоже жаль, — хмуро сказал Аникеев.

Порой Гивенсу казалось, что про него все забыли.

Нет, конечно, его помнит мама. Его помнит жена. Дочь. Сын… сын вряд ли, ему было всего полгода, когда они стартовали к Марсу. А вот друзья-товарищи, наверное, о нем забыли. Лежит себе в медотсеке черный парень, ну и пусть себе лежит…

Умом Гивенс понимал, что никто его не забыл, что товарищи внимательно приглядывают за его увесистой тушкой, меняют ему подгузники и протирают кожу спиртом… или чем там полагается, чтобы не было пролежней?

Хотя какие, к чертовой матери, пролежни в невесомости?

Гивенс рассмеялся. За время своего пребывания здесь — язык не поворачивался назвать это «Марсом» — он как-то даже подзабыл будни космического полета. Да что говорить, летел-то он на мертвую планету, где надеялся разве что найти древний артефакт. А попал на такой Марс, который последний раз без стыда описывал Берроуз. Ну, ладно, еще Брэдбери не стеснялся писать про зеленые холмы и человекоподобных марсиан…

Но самое печальное то, что теперь и туземцев с копьями не было, и деревьев не наблюдалось. Прыгнув с обрыва — эх, как обидно, что Карташов за ним не последовал… что же, интересно, с ним стало? — Гивенс несколько секунд несся к земле… или к «Марсу», если угодно. Сердце бешено колотилось в груди, тело напряглось в ожидании удара, на миг Гивенс испугался, что сейчас обмочится, а потом решил, что волноваться на эту тему просто глупо…

И тут все изменилось. Будто рывком сменили декорации вокруг.

Гивенс уже не падал, он лежал, уткнувшись лицом в песок.

Медленно поднявшись, Эдвард огляделся.

Честно говоря, один бедлам сменился другим. Не было ни гор, с которых он упал, ни реки, ни джунглей. Во все стороны тянулась ровная как стол пустыня, покрытая мелким красноватым песком. В прозрачном чистом воздухе не было ни облачка. Маленькое солнце слабо грело с небес, хотя холода Гивенс не испытывал.

Если бы не тот факт, что Эдвард дышал легко и свободно, он мог бы решить, что попал на настоящий Марс. Такой, какой он в реальности.

— Нет, — сказал Эдвард твердо. — Я отказываюсь так играть.

Он лег на песок навзничь, сложил руки на груди и закрыл глаза.

Мысли Гивенса были просты. То, что с ним происходит, — это не реальность. Это какая-то сложно наведенная галлюцинация, проекция в сознание… эксперимент, который над ним ставит… кто? Впрочем, это сейчас не самое важное.

Главное — что объект эксперимента тоже может изучать наблюдателя. И шататься по пустыне Гивенс решительно отказывался. Пусть реальность сменится. Пусть будут джунгли. Пусть будут туземцы. Но не эта пустыня, оскорбляющая его как многогранную, развитую личность!

— Ten little nigger boys went out to dine;

One choked his little self, and then there were nine [1], — немузыкально запел Гивенс. У него вдруг сдавило горло, он поперхнулся, но упрямо продолжил:

— Nine little nigger boys sat up very late;

One overslept himself, and then there were eight…

Почему-то он совсем не удивился, что на него накатила дремота. Похоже, его вызов был принят! Что и кому он хотел доказать этой неполиткорректной песенкой, которую, кроме негра, никто и петь-то не рискнет, Гивенс не знал. Но горланил от всей души:

— Eight little nigger boys travelling in Devon;

One said he’d stay there, and then there were seven…

Песок под Гивенсом вдруг промялся и повлажнел. Его обдало запахом — тяжелым, болотистым, гнилым. Гивенс приоткрыл глаза.

Он лежал в странном лесу из огромных суставчатых хвощей. В воздухе носились стрекозы — гигантские, с ворону размером. А на Гивенса внимательно смотрел паук. Глазастый паук величиной с табуретку…

— Между прочим, имелся в виду совсем другой Девон! — крикнул Гивенс. — Графство, а не геологический период!

Он снова закрыл глаза, что потребовало от него огромного усилия воли. И заорал песенку дальше:

— Seven little nigger boys chopping up sticks;

One chopped himself in half, and then there were six…

Вроде бы ничего не происходило. Топором, во всяком случае, его не приложили.

— Six little nigger boys playing with a hive;

A bumble-bee stung one, and then there were five!

Раздалось жужжание, и на лицо Гивенса что-то опустилось. Что-то напоминающее шмеля, только размером с голубя. Открывать глаза Гивенс даже и не подумал:

— Five little nigger boys going in for law;

One got in chancery, and then there were four.

«Чего ты хочешь?» — пронеслось в голове Эдварда. Это была не его мысль.

А значит, это был контакт!

— Four little nigger boys going out to sea;

A red herring swallowed one, and then there were three! — проорал Гивенс и добавил, чувствуя, как ноги захлестывает вода:

— Я хочу честной игры! Я разумное существо. Я готов к общению!

«Готов ли? — теперь в чужой мысли явно ощущалась ирония. — А главное — готов ли ты петь дальше?»

— Three little nigger boys walking in the zoo;

A big bear hugged one, and then there were two! — пропел Гивенс.

Что-то большое и тяжелое шагнуло к нему. Заворчало. Гивенса обдало вонючим дыханием.

— Two little nigger boys sitting in the sun;

One got frizzled up, and then there was one! — закричал он.

Разумеется, стало очень жарко.

— One little nigger boy left all alone;

He went out and hanged himself and then there were none!

«Ты упрямый, — пронеслось в голове Гивенса. — Это хорошо. Ты заслужил свой приз».

— Какой? — с любопытством спросил Гивенс.

Но ему никто не ответил.

Гивенс осторожно открыл глаза. И рассмеялся.

Он был в медотсеке. Жобан, стоя к нему спиной, набирал в шприц жидкость из ампулы.

— Привет! — сказал Гивенс, и Жобан подпрыгнул.

[1] Английская детская считалочка XIX века, ставшая сюжетной основой популярного романа Агаты Кристи. В наиболее распространенном переводе звучит так:

Десять негритят решили пообедать.

Один вдруг поперхнулся, их осталось девять.

Девять негритят, поев, клевали носом.

Один не смог проснуться, их осталось восемь.

Восемь негритят в Девон ушли потом,

Один не возвратился, остались всемером.

Семь негритят дрова рубили вместе,

Зарубил один себя — и осталось шесть их.

Шесть негритят пошли на пасеку гулять,

Одного ужалил шмель, их осталось пять.

Пять негритят судейство учинили,

Засудили одного, осталось их четыре.

Четыре негритенка пошли купаться в море,

Один попался на приманку, их осталось трое.

Трое негритят в зверинце оказались,

Одного схватил медведь, и вдвоем остались.

Двое негритят легли на солнцепеке,

Один сгорел — и вот один, несчастный, одинокий.

Последний негритенок поглядел устало,

Он пошел повесился, и никого не стало.

Эпизод 32. Корабль спасения (Антон Первушин)

2011-02-22T12:26:00.002+03:00

Ирина Пряхина чувствовала себя загнанной. Измотанной, издерганной, еле живой.

И все из-за этих гадов. Из-за этих сволочей. Из-за этих... мужиков!

Она уже проклинала тот день, когда согласилась возглавить Совет по космонавтике при президенте России. А ведь как мечтала! Как стремилась! Толкалась локтями, интриговала, выслуживалась. Две докторские — за пять лет! Знаете, скольких седых волос это стоило? Не знаете. Где вам... Не понимала, дуреха, что чем выше взберешься, тем больнее падать; что любую ошибку, любой сбой спишут на нее. Даже если задница хорошо прикрыта, все равно спишут на нее. И никто не заступится, никто не поддержит. Все только покивают с понимающим видом, и кто-нибудь обязательно скажет: «Прав был Сергей Павлович. Баба на космодроме — к проблемам».

А проблем было не счесть. И каждый день появляются новые. Сначала эта дурацкая история с третьим экипажем. Лететь должна была команда Ивана Серебрякова, а не дублеры дублеров. Было ясно, как день, что «бочконавты» не справятся. Но ведь президенту хоть кол на голове теши! Как он тогда сказал? «Дело не во мне и не в вас, Ирина. Дело в том, что это наш последний шанс. Если сегодня корабль не стартует к Марсу, завтра мы исчезнем — и я, и вы, и миллионы других людей». Дешевый популист! Мужик!

Потом эта гонка с «Лодкой Тысячелетий». Изменение траектории на парадоксальную. Дозаправка, которая едва не закончилась катастрофой. Потом парус... Ну, допустим, развернуть парус было ее идеей. Хотите обогнать китайцев? Получите, распишитесь! И попробуйте сказать, что я не использовала все возможности «Ареса» для того, чтобы победить в вашей мужской разборке. Карташов получил смертельную дозу радиации при установке паруса? Его проблемы. Нечего было «бочконавту» в ВКД [1] лезть! А что потом ожил и теперь чувствует себя превосходно, вообще наводит на мысли о какой-то изощренной симуляции…

Потом комета... Потом безумное маневрирование с дожиганием последних ресурсов... Однако новый план по градусу идиотизма мог дать любому предыдущему сто очков вперед! Расчетчики из Центра Келдыша за головы схватились, когда эти президентские загогулины увидели. Какой даун подбрасывает ему идеи? Тормозить на форсаже, с перегрузками под шесть единиц, на 140 процентах от маршевой мощности! Стыковка с «Орионом» на внешней вытянутой орбите, без перехода на ареоцентрическую. Безумие! Только по потерям хладагента реактора мы выходим на закритическую черту. Да и выдержит ли сам реактор? А «Орион»? Он же два года у Фобоса болтался — не такая уж это и надежная техника, если здраво посмотреть... Впрочем, ладно. О реакторе и «Орионе» пусть у директора НАСА голова болит: это его зона ответственности. Но теперь на нее свалили «Арес-2». Хоть одна сволочь подумала, что этот корабль никогда по-настоящему не готовили к межпланетному полету? Что делали его для проформы — как орбитальную лабораторию? Что экономили на всем при сборке? Что гордое звание «корабля спасения» ему присвоили, лишь бы успокоить журналистов и прочих хомячков-перестраховщиков? А теперь вынь им и положь этот самый «корабль спасения»! И если через три недели он не стартует, то голову с плеч...

Еще китайцы... Перед внутренним взором Пряхиной вдруг возник Лианг Цзунчжэн, и на душе самую чуточку потеплело. Но Ирина тут же скорчила гримасу своему отражению в зеркале, и сердце снова заледенело. Тоже — мужик! Главное для него не она, Ирина Пряхина, а чтобы его партийные товарищи добрались до треклятого Марса раньше «Топазов». Намазано им там!.. А ведь когда-то и она мечтала ступить на рыжий грунт, поднять глаза к прозрачному небу, по которому в вечном безмолвии бегут две яркие звездочки... Только этот мир создан не для тебя, детка! Давно пора понять...

В дверь требовательно постучали.

— Ирина Александровна, — послышался голос секретаря. — Время.

— Спасибо, Никита, иду.

Пряхина еще раз критически осмотрела себя в зеркале. Попыталась широко улыбнуться — получилось вымученно. Что ж, тогда не буду улыбаться, решила она. В конце концов ситуация экстраординарная, имею право выглядеть озабоченной...

Заявок на аккредитацию поступило свыше пяти тысяч. В другое время три четверти из них можно было отклонить без больших проблем, но на этот раз президент лично распорядился «уважить всех». Голубой зал подмосковного ЦУПа не мог вместить такую толпу желающих, поэтому на время проведения конференции арендовали Центральный дворец культуры имени Калинина.

Появление Пряхиной на сцене набитого битком Театрального зала встретили жидкими аплодисментами и ослепительными фотовспышками.

«Всегда так, — раздраженно подумала Ирина. — На обычный запуск вас не дождешься, малоинтересно вам. А когда пахнет аварией, вы тут как тут. Акулы пера? Вот и нет! Шакалы текст-процессора!»

Она вспомнила, что похожий случай в истории космонавтики уже был. Рекорд по количеству заявок поставил старт шаттла «Дискавери» в сентябре 1988 года. Вроде бы обычный старт — только вот за два года до него в небе Флориды взорвался шаттл «Челленджер». Конечно же, можно сказать, что журналисты просто захотели взглянуть на то, как после двухлетнего перерыва Америка возвращается в космос. Однако на самом деле все понимали: они ждут не триумфального возвращения, а нового взрыва. Шакалы! И похоже, сегодня мы перекрыли американский рекорд.

За столом президиума уже собрались главные действующие лица: летчик-космонавт Иван Серебряков, начальник ЦУПа Виктор Быков и глава пресс-службы ЦУПа Антонин Кадман. Ирина кивнула подчиненным и прошла прямо за трибуну.

— Здравствуйте, дамы и господа, коллеги. Мы собрались сегодня здесь, чтобы обсудить аспекты новой внеплановой миссии к Марсу. Прошу вас, господин Кадман, — обратилась Пряхина к главе пресс-службы, — первый слайд... Спасибо... Как вам известно, в настоящее время тяжелый межпланетный корабль «Арес-1» входит в поле притяжения Марса. Для сокращения процедуры высадки на поверхность была разработана новая последовательность маневров в непосредственной близости от планеты. Второй слайд, пожалуйста... Наши коллеги из НАСА активировали системы орбитального корабля «Орион» и выслали его навстречу «Аресу». Вскоре состоится стыковка, после чего астробиолог Андрей Карташов и пилот Джон Булл перейдут на этот корабль. Остальные останутся на «Аресе», постепенно понижая высоту орбиты до уровня естественного спутника Марса — Фобоса... Там через месяц произойдет стыковка «Ареса» с блоком «Ригель». Что касается «Ориона»... третий слайд, пожалуйста... то он пристыкуется к американскому посадочному кораблю «Альтаир», и уже через полторы недели Карташов и Булл ступят на поверхность самой загадочной планеты Солнечной системы... Напомню, что в задачу космонавтов входит... четвертый слайд, пожалуйста... сбор образцов в кратере Холдена, где американский марсоход обнаружил окаменелости, которые, по мнению многих авторитетных ученых, могут иметь биологическое происхождение. Полученные образцы позволят раз и навсегда закрыть вопрос о том, есть ли жизнь на Марсе. Трудно представить более значимое открытие в истории человечества! Его можно сравнить разве что с открытиями Коперника и Галилея... Пятый слайд, пожалуйста... Ранее мы планировали, что космонавты пробудут в кратере Холдена тридцать марсианских суток и смогут подробно изучить окрестности. Однако теперь мы вынуждены сократить время их пребывания на поверхности до одной недели. Есть несколько причин, но главная — ресурсы экспедиции, к сожалению, на исходе. Мы не предполагали, что полет к Марсу будет сопровождаться таким количеством технических сбоев. Я хочу подчеркнуть: это не означает, что она была плохо подготовлена. Но земляне впервые отправились в столь дальний путь, и многое мы просто не сумели предсказать и предупредить. И все же мы уверены, что миссия завершится успехом и все члены экипажа «Ареса-1» благополучно вернутся домой. Шестой слайд, пожалуйста... Чтобы гарантировать их возвращение, Совет по космонавтике принял непростое решение — отправить к Марсу корабль «Арес-2», который находится на высокой геостационарной орбите. Этот корабль создавался именно на случай, если основная экспедиция столкнется с трудностями. Мы предполагаем загрузить «Арес-2» дополнительным запасом топлива, провианта, воды... Седьмой слайд, пожалуйста... Пилотировать корабль будет опытный летчик-космонавт, дважды Герой России, полковник Иван Степанович Серебряков. Он полетит на Марс в одиночку по длинной траектории — это вызвано необходимостью сберечь ресурсы «Ареса-2». Такой вариант содержит определенный риск, но Иван Степанович готов добровольно пойти на него, чтобы помочь своим друзьям. Он хорошо подготовлен — вы помните, что именно полковник Серебряков должен был возглавить экспедицию на Марс, но из-за проблем с разгонным блоком корабля «Русь» остался на Земле... Так в общих чертах будет выглядеть новая схема марсианской экспедиции... Теперь я готова ответить на ваши вопросы...

Взметнулся лес рук. Ирина Пряхина вдохнула полной грудью, как перед прыжком в воду, и приготовилась к сражению.

Иван Серебряков покинул дворец культуры через черный ход задолго до окончания пресс-конференции — извинился, сослался на неотложные дела, связанные с подготовкой «Ареса-2» к отлету. Охранник проводил его до автомобиля и предупредительно открыл дверцу. Космонавт с облегчением плюхнулся на диван, бросил водителю: «В Звездный» — и только после этого заметил, что в салоне есть посторонний. Рядом с водителем сидела миниатюрная блондинка в черном плаще.

— Я вас знаю? — сразу спросил Серебряков.

Человек за рулем повернул голову, и космонавт понял, что блондинка — далеко не единственный сюрприз за сегодня. Вместо водителя Миши перед ним находился... ба!.. старый знакомец.

— Полковник Кирсанов? Очень рад, что решили подбросить меня до ЦПК [2].

— Добрый день, товарищ полковник. Я тоже очень рад нашей неожиданной встрече. — Кирсанов отвернулся, завел двигатель и аккуратно вывел автомобиль на улицу Терешковой.

— Кто ваша спутница? — поинтересовался Серебряков, который уже понял, что предстоит какой-то разговор, но всем своим видом демонстрировал равнодушие к происходящему.

— Это Яна, супруга Андрея Карташова.

Блондинка зашевелилась в кресле и пересела так, чтобы Серебряков видел ее лицо.

— Насколько я помню, — суховато сказал космонавт, — жена Карташова всю жизнь была брюнеткой. Под стать мужу.

— Нет ничего более непостоянного, чем цвет женских волос, — заявила Яна бархатистым голосом. — Мне пришлось поменять внешность, Иван Степанович. Слишком многие стали узнавать меня на улицах.

— Понимаю. — Серебряков покивал. — Бремя мирской славы.

— Извините за то, что приходится разговаривать в такой обстановке, — продолжала Яна, — но чрезвычайные обстоятельства вынудили меня обратиться непосредственно к вам.

— Я слушаю. Что случилось?

— Два часа назад я разговаривала со своим мужем... Он кое-что узнал...

Жена Карташова почему-то замолчала, глядя мимо Серебрякова, и тот напомнил о себе:

— Андрей здоров? Мне докладывали, что у него были серьезные проблемы после выхода в открытый космос.

— Да, с Андреем все в порядке… — Яна встряхнула пушистой копной волос. — Видите ли, Иван Степанович, вы знаете совсем другого Карташова. Он не просто астробиолог и специалист по СЖО. Он член специальной группы, созданной для установления контакта с инопланетной расой. Но чтобы преодолеть все необходимые испытания и при этом не выдать своего настоящего задания, он был вынужден пройти через процедуру глубокого психокодирования. Сейчас все блокировки, установленные в голове Андрея, сняты. Он снова стал профессиональным контактером с уникальными способностями к эмпатии. И он подтвердил, что вступил в контакт.

Серебряков не удержался от тихого смешка.

— Звучит фантастически! Вы, часом, не посещаете сетевой ресурс «Сенсации XXI века»?

Яна вздрогнула, но не стала оправдываться, а посмотрела в глаза космонавту твердым взглядом уверенного в себе человека:

— Нам поставили условие, Иван Степанович. И мы должны его выполнить. В полет к Марсу с вами отправится еще один человек. Но никто и никогда не должен узнать о попутчике. Соответствующий пакет указов президент подпишет в течение ближайшего часа.

Серебряков все еще не мог поверить в серьезность услышанного. И с улыбкой спросил:

— Ну и кого вы прочите мне в попутчики? Майкла? Жака?

Выражение на лице Яны сказало больше любых слов.

[1] ВКД — ВнеКорабельная Деятельность.

[2] ЦПК — Центр подготовки космонавтов, находится в г. Звездный.

Эпизод 31. Покинут парус золотой (Евгений Гаркушев)

2011-02-15T12:47:00.002+03:00

Хриплый голос Карташова прозвучал, словно забитый помехами звук с затертой дорожки древнего черно-белого фильма. Но Аникеев ничего приятнее в последнее время не слышал. Голос старого товарища, и совсем без акцента! Как бы хорошо ни говорили по-русски коллеги, русский не был их родным языком.

— Как ты здесь оказался, дружище? — поинтересовался Пичеррили. Черные глаза итальянца были широко открыты, а лицо исказила гримаса удивления.

— Просто прошел сквозь стену, — тихо сказал Андрей. — Не ожидали?

Булл смотрел на чудом воскресшего русского с нескрываемым страхом. Спокойствие сохранил только француз. Жан-Пьер мгновенно оказался рядом с Карташовым, взял его под руку и заявил:

— Главное — спокойствие! Не пытайся больше проходить сквозь стены. И вообще, двигайся крайне осторожно. Договорились?

— О, я многое могу, — улыбнулся Андрей.

— Мы все многое можем. Но не стоит переоценивать свои силы, верно? Пойдем обратно в медицинский отсек?

— Правильно! — обрадовался Аникеев. — Нужно срочно провести обследование. Как же здорово, что ты пришел в себя!

Карташову захотелось сделать вновь обретенным друзьям что-то приятное. Поделиться своей радостью. Показать зеленый Марс.

Он мысленно потянулся к переборке, намереваясь сделать ее прозрачной. Пусть друзья поймут, что мир устроен сложнее, нежели им кажется! Пусть Марс предстанет перед ними во всей красе!

Переборка обретать прозрачность не захотела.

Андрей встряхнул головой, коснулся рукой стены, намереваясь пройти сквозь нее. Стена оказалась неожиданно твердой.

— Голова кружится? — участливо спросил француз. — Ничего, ничего! Не нужно было так резко вскакивать! Главное, тебе стало лучше и ты поправишься!

— Все будет хорошо, Андрей! — подхватил Аникеев.

— Я знаю, — сипло ответил Карташов. — Мне бы воды… А лучше апельсинового сока.

— Будет тебе сок. Прямо из солнечной Сицилии! — воскликнул Пичеррили. — Из моих собственных запасов!

Булл наконец опомнился и заявил:

— А у меня есть пятьдесят граммов чистого виски. Восемнадцатилетней выдержки. Считай, ты их заработал, парень!

— Я больше не пью. Как Цурюпа, — грустно поведал Карташов.

Аникеев подозрительно взглянул на товарища, но говорить ничего не стал. Хотя на языке вертелась вечная малоросская сентенция: «Якщо людына нэ пье, вона або хвора, або подлюка». И с Цурюпой все было совсем не ясно... Кто это вообще такой?

На мониторе мерцало экстренное сообщение — всего несколько иероглифов. Чжан Ли слегка отодвинул Ху Цзюня от экрана и прочел:

— Учитель не высказывался о чудесном, силе, смуте, духах.

— «Лунь юй», седьмая глава, — пояснил Ху Цзюнь.

— Экстренное сообщение имеет приложение, — добавил Чжан Ли. — Мы начинаем тормозить позже запланированного. Большеносые снова ускорились, едва не врезались в комету. У тебя, конечно, есть соответствующая цитата из Конфуция?

— Относительно русских и кометы? Боюсь, нет.

— Относительно нас!

Ху Цзюнь стал по стойке «смирно», насколько это было возможно в невесомости, и ответил:

— Учитель сказал: если хороший человек учил людей семь лет, их можно посылать в сражение.

Чжан Ли неспешно кивнул, принял максимально почтительную позу и сказал:

— Нас учил не один хороший человек на протяжении более долгого срока. Мы готовы сразиться.

Декларировав намерение победить или погибнуть, товарищи погрустнели. Каждый час, выигранный в гонке к Марсу, уменьшал их шансы на выживание. Если русских и американцев посадочный модуль и корабль возвращения уже ожидали на орбите Марса, то их «билет обратно» отставал, катастрофически задерживался. И все-таки они постараются прийти первыми, постараются выжить!

— Плотность гравитационного луча повысилась на тридцать процентов, — сверившись с приборами, сообщил Чжан Ли. — Мы можем ускориться еще сильнее!

— Нам не хватит топлива для того, чтобы вернуться на орбиту. Даже теоретически, — откликнулся Ху Цзюнь. — Торможение сожжет наши запасы.

— Если мы будем первыми, не так важно, вернемся мы или нет, — заявил Чжан Ли. — Если мы будем вторыми и не вернемся, о нас никто и не вспомнит.

— Скотта вспоминают. Иногда, — хмуро ответил Ху Цзюнь.

— Но Амундсена гораздо чаще. К тому же мы не можем не выполнить задания партии, хотим мы того или нет. Что значат наши жизни по сравнению с благополучием Поднебесной и пути, по которому пойдет история?

— Главное — правильно выбрать путь и не сходить с него, — согласился Ху Цзюнь. — Мы свой путь выбрали давным-давно.

— Организм сильно обезвожен, — заявил Жобан, завершив обследование чудом ожившего Карташова. — Странно, мы ведь постоянно вводили физраствор внутривенно. А в остальном — словно бы с вами ничего и не случилось, коллега. Поистине возможности человеческого организма безграничны!

— Вы даже не представляете — насколько, — устало улыбнулся Андрей. — Причем откуда только силы берутся!

— Поспишь? — заботливо спросил Аникеев.

Карташов посмотрел на командира с ужасом.

— Да я уж выспался, Слава! На много дней вперед.

— Да… Наверное… Но ты еще слаб.

— Значит, надо восстанавливать силы. Работа — лучшее лекарство.

— Работы много. Сейчас сворачиваем парус, через три часа начинаем тормозить. До стыковки осталось чуть меньше двух суток. Чем быстрее мы состыкуемся, перегрузимся и сойдем с орбиты, тем больше у нас шансов обогнать китайцев, примарситься первыми. «Лодка Тысячелетий» немного позади, но тайконавтам не нужно пересаживаться с корабля на корабль. Их лодка несет спускаемый аппарат в себе.

И закрутилось.

Оранжевый шарик Марса рос прямо на глазах, набухал, словно апельсин в чудо-оранжерее. Космонавты без устали вращали лебедки, подтягивали одни стропы, ослабляли другие. Многокилометровый парус стягивался, превращался в мягкий золотистый комок. Увы, собрать дорогой и сверхсекретный парус из каэтана обратно в контейнер в космосе не удалось бы при всем желании, но и оставлять перед собой простыню размером в сто квадратных километров крайне неразумно. Если просто отстрелить стропы, или, по выражению итальянца, брассы, парус уйдет в свободный полет. Что будет, если корабль его зацепит? Лучше не экспериментировать. И не оставлять после себя много мусора.

Булл и Пичеррили работали снаружи, в открытом космосе. Аникеев не покидал рубку управления. Жобан носился то туда, то сюда: рук не хватало. А Карташов, попытавшись свернуть парус усилием воли, потерпел фиаско и понял, что нужно привыкать к обыденной жизни. Очень хотелось рассказать командиру и другу о своих приключениях в Речном мире, только Аникееву было совсем не до этого…

Карташов чувствовал себя чужим на празднике жизни. Металлические стены давили, воздуха не хватало, сердце билось тяжело. На душе становилось все тревожнее. Но настоящий шок Андрей испытал, когда в его голове прогремел голос:

— Встань и иди!

— Куда? — прошептал космонавт.

— В складской-два.

— А надо? — затосковал Карташов, словно его принуждали спускаться в подземелье со змеями или подговаривали влезть в клетку с тиграми.

— Надо, — уверенно ответил внутренний голос.

Карташов тяжело вздохнул и поплыл в сторону нужного складского модуля.

В шлюзовую камеру Булл и Пичеррили вошли одновременно. Оба были усталыми, но довольными. Работа сделана как надо, Марс близко, и даже чудеса в жизни случаются. Нежданно воскресший русский — яркий тому пример.

— Жаль только, Гивенс не может рассказать о свойствах нашего груза из складского-два, — сквозь иллюминатор скафандра подмигнул итальянец Буллу. — Надеюсь, он тоже очухается, но пока мы должны ломать голову сами. Ты, случаем, не знаешь подробностей о суперкомпьютере… или что вы там запихали в таинственный второй отсек?

— Нет. Возможно, основной экипаж что-то знал. Нас поначалу просто не посвящали в такие секретные дела. А потом, видно, решили, что в этом нет нужды.

— Допустим, — скептически усмехнулся Бруно. — И все-таки ты лучше знаешь технику своей родины и менталитет соотечественников. Что они хотели сказать допотопным монитором и странными фильмами?

Булл, постукивая перчаткой по переборке, задумался всего на несколько секунд. Естественно, он уже размышлял над этим вопросом и пришел к определенным выводам, а теперь пытался точнее сформулировать ответ.

— Монитор, скорее всего, резервный, — сообщил он.

— Что? — удивился Пичеррили.

— Интерфейс не один. Тот, что мы видели, наверняка очень надежен. Что толку ставить жидкокристаллический экран во всю стену, который откажет в ответственный момент? Допотопный экран на самом деле — какой-то гибрид, опытный образец, сверхсовременная разработка без красивой оберточной бумаги.

— Допустим, — вновь согласился Бруно. — Но черно-белые фильмы, Джон? Если мы имеем дело с мегамозгом, зачем ему крутить нам древние фильмы?

Булл пошевелил подбородком и заявил:

— Мегамозг и мыслит по-своему. Может быть, ему пока нечего нам сказать. Но он должен был привлечь внимание. Или повернуть наши мысли в нужное русло.

Аникеев вклинился в разговор товарищей:

— Ты хочешь сказать, наш механический партнер заботится о том, «как слово наше отзовется»?

— Точно! — обрадовался Булл. — У него нет плана давить нас своим авторитетом. Представь, что вместе с нами летит кто-то, кто умеет в десять раз больше, чем каждый из нас, знает в сто раз больше, вычисляет в тысячу раз быстрее. Осмелишься ли ты возразить ему? Тебе и мысль такая в голову не придет. Мы ведь не проверяем на счетах вычисления бортовых компьютеров. А суперразум — если там действительно скрыт искусственный интеллект — должен быть нашим партнером, а не отцом для детей-несмышленышей.

— Интересно, а сейчас он нас слышит? — спросил Пичеррили.

— Если Аникеев услышал, слышит ли мегамозг? — хмыкнул Булл. — Слышит, только знаков не подает.

Раздалось пронзительное шипение. Бруно, стоящий спиной к люку, резко обернулся, хотя было ясно: ничего страшного и даже экстраординарного не произошло. В корабле и шлюзовой камере выровнялось давление, можно было избавляться от скафандров.

Скомканный золотой парус уносило прочь от корабля. Зрелище красивое, и все же расставаться с ярким невесомым полотнищем, много дней ловившим для «Ареса» солнечный свет, было жаль. Какая-то веха оставалась позади. Очень скоро эти вехи начнут проноситься мимо с головокружительной скоростью... Долгий путь через неизведанную пустоту подходил к концу, события спрессовывались, а время замедлялось в гравитационном колодце Марса.

Весь экипаж, кроме Гивенса, собрался в кают-компании. Самое время пообедать после трудов праведных. К тому же до включения тормозных двигателей оставалось каких-то тридцать минут.

Жобан, как наименее уставший, раздавал тубы с едой и напитками, Аникеев вполглаза наблюдал за показаниями приборов, Булл и Пичеррили просто расслабленно висели в воздухе. И только глаза Карташова лихорадочно блестели.

— Может быть, тебе стоит отдохнуть, Андрей? — спросил командир, взглянув на соотечественника.

— Некогда отдыхать, — ответил Карташов. — Дело очень важное… Прежде чем мы примем необратимые решения, нужно установить контакт с Землей. Я должен срочно увидеть жену.

Булл замер с недонесенной до рта тубой. Жобан участливо улыбнулся и сказал:

— Конечно, Андрей, ты имеешь право на внеочередной сеанс связи с домом. В конце концов, мы-то общались с родными чаще тебя.

— Нет, речь вовсе не о том, — устало бросил Карташов. — Дело чрезвычайной важности. И касается оно всех нас.

Эпизод 30. Черно-белое кино (Игорь Минаков)

2011-02-03T21:52:00.001+03:00

«Бывают на небе зрелища более ослепительныя, картины, внушающия больше благоговейнаго ужаса; но на мыслящаго наблюдателя, которому посчастливилось видеть их, ничто на небе не производит такого глубокаго впечатления, как эти каналы Марса. Это всего лишь тонкия линии, ничтожныя паутинныя нити, опутывающия своей сетью лик Марсова диска. Но и за миллионы километров пустого пространства, отделяющаго нас от планеты, эти нити неудержимо влекут к себе нашу мысль…»

Старик отшвырнул книгу. Взмахнув страницами, она распростерлась на вытертом бухарском ковре. На желтоватом титульном листе едва проступали черные буквы, размытые, будто марсианские каналы на передержанной фотографической пластинке: «Проф. П. Ловеллъ. МАРСЪ И ЖИЗНЬ НА НЕМЪ».

— Идиот, — буркнул старик.

На его бледном, изборожденном морщинами лице застыла горечь.

Вся жизнь ушла на борьбу. Он писал обстоятельные статьи, но газеты и журналы отказывались их печатать. Он писал письма в Императорскую Академию наук. Ему отвечали вежливо и холодно, не вступая в споры по существу. Он даже отправил телеграмму в Флагстафф, в обсерваторию своего научного врага профессора Персиваля Ловелла, но ответа не дождался. Провинциальный русский учитель, астроном-любитель, слишком ничтожная персона по сравнению со знаменитым американцем. Тусклая звездочка рядом со звездой первой величины. Вернее, не рядом, а далеко от.

Старик задумчиво потеребил редкую бороду, решительно шагнул к рабочему столу. По пути наступил на книгу Ловелла, но не заметил этого. Опустился в скрипучее кресло, пододвинул к себе осьмушку писчей бумаги. Макнул простую ученическую ручку в затейливый чернильный прибор, подаренный коллегами-учителями на юбилей. Занес стальное перо над листком, как палач заносит меч над осужденным.

Довольно статей и писем. Он напишет свою книгу, где изложит результаты многолетних наблюдений и — выводы. Осторожные, подкрепленные наблюдениями, но оглушительные для всей этой своры мошенников, своими бреднями о каналах и якобы построивших их марситах вводящей доверчивую публику в заблуждение. Книга прославит его. Воздвигнет на один пьедестал рядом с Галилеем, Гершелем, Браге, Ломоносовым, черт побери!..

Ручка чуть дрожала в старческой руке. На кончике пера набухала чернильная капля, угрожая расплыться на листе бесформенной кляксой. С чего начать? Сухие ученые слова, пожалуй, стоит приберечь для основной части, а для начала подпустить немножко лирики. Публика это любит.

Итак…

Ночь тогда выдалась ясная. Пальцы прихватывало морозцем. В уголках усталых глаз намерзала влага. Но наблюдатель опасался лишь одного — что теплый красноватый шарик в окуляре телескопа вдруг утратит свою поразительную четкость. И видение дивного фантастического мира, как бы заново открытого простым гимназическим учителем, скроется навсегда.

Успеть бы зарисовать…

Каналы, говорите? Вот вам, а не каналы! Сухие равнины севера. Исполинские возвышенности юга. Темное око вулкана. Самого большого в обозримой Вселенной! И трещина, избороздившая багряный лик, — шрам на щеке бога войны.

Успеть бы зарисовать…

И сейчас, почти тридцать лет спустя, старика согрело ослепительное счастье, что захлестнуло его тогда, молодого, увлеченного, искренне верящего в свою звезду…

Да, не забыть бы и про звезду — тусклую искорку рядом с Марсом, которую тоже никто никогда не видел… Звездочка двигалась. Наблюдатель не верил своим глазам: ни планеты, ни их спутники не проявляли такой прыти, а эту словно уносили незримые паруса Солнца. Вот она только что мерцала рядом с шариком Марса и вдруг пропала. Куда?! Затмилась красной планетой?!

Наблюдатель ждал ее появления с другой стороны Марса, но видимость ухудшилась. Планета войны потускнела, задрожала в струях воздуха. Проклятые каналы снова проступили на ее диске. Наблюдатель едва не заплакал, но изменить уже ничего было нельзя. Воинственное божество опять скрыло свой лик под причудливой маской.

Навсегда?..

— Ну, и кто мне скажет, что это такое? — пробормотал Аникеев, ни к кому в особенности не обращаясь.

За его спиной маячили остальные члены экипажа «Ареса», те, что были на ногах. Никто из космонавтов не отозвался. Да и что тут можно сказать?! Загадочный отсек «складской-два» вскрыли. Вернее, он сам вскрылся. И никто не знает — почему. Настал момент такой, как видно… Ладно — вскрыли или вскрылся, не суть важно. Важно — что обнаружили? Пластиковую панель с выпуклым монитором, сильно напоминающим экран допотопного телевизора. Первое впечатление, что это просто декорация, скрывающая настоящую начинку. Декорация, однако, оказалась вполне рабочей. Экран вдруг сам собой включился и начал показывать кино. Документально-художественное. Черно-белое. Из серии: как человечество открывало Марс. Занятное кино. В другое время и в другом месте. Большую часть изложенных в этом фильме фактов «аресовцы» знали еще со школьной скамьи, но было и кое-что интересное.

Например, информация о секретном американском проекте под кодовым названием «Треножник». Проект осуществлялся в конце 30-х — начале 40-х годов ХХ века. Завершился он секретными же учениями, в процессе которых отрабатывались совместные действия национальной гвардии и полиции Соединенных Штатов по отражению потенциальной угрозы вторжения с Марса. В частности, легендарная радиопостановка Орсона Уэллса по «Войне миров» была частью этих учений, о чем широкой публике, разумеется, никто не сообщил.

Командира «Ареса» больше заинтересовал другой факт, прежде лично ему неизвестный. Если верить создателям фильма, в начале прошлого столетия русский астроном-любитель написал книгу, в которой излагал совсем другую точку зрения на то, что представляет собой четвертая планета Солнечной системы. Образ Марса, им нарисованный, был гораздо ближе к современным представлениям, нежели к тем, что господствовали над умами более ста лет назад. Информации об открытиях старого гимназического учителя не стоило бы доверять, если бы не два обстоятельства. Первое — фамилия ископаемого астронома-любителя... В семье Аникеевых ходили легенды о чудаковатом пращуре, гимназическом учителе, посвятившем жизнь изучению красной планеты. И — второе: в неопубликованном труде прапрадеда командира «Ареса» упоминался третий спутник Марса на меридиональной орбите!

Итальянец вежливо оттеснил командира от «голубого экрана», пробежался чуткими пальцами по пластиковой панели, которая перегораживала вход в складской-два. Потом слегка надавил плечом.

— Монолит, — констатировал он.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Булл.

— Панель с экраном составляют одно целое с отсеком, — пояснил Пичеррили. — Видишь, ни малейшего шва…

— Значит, все-таки Artificial Intelligence… — пробормотал Жобан.

— Выходит, что так, — согласился итальянец. — Я только одного не пойму — к чему этот… film documentario?

— Нас к чему-то готовят, — сказал Аникеев.

— К Контакту? — уточнил Булл.

Командир покачал головой.

— Не только, — отозвался он. — И не столько... — Он вдруг подскочил, едва не врезавшись макушкой в потолок. — Андрюша!

«Ай да, Цюрупа, ай да сукин сын...» — подумал Карташов, блаженно потягиваясь, словно отлично выспавшийся кот.

Медицинские датчики осыпались с него, как сухие чешуйки кожи. Осыпались вместе с болезнью. Да что там с болезнью — вместе со смертью! А заодно — и с прошлой жизнью. И с прошлым невежеством.

Карташов кинул взгляд на переборку, отделявшую «пенал» от остальных отсеков корабля. Переборка послушно сделалась прозрачной. Он увидел Аникеева, Жобана и Булла с Пичеррили, которые стояли перед небольшим экраном, где мелькали кадры черно-белого фильма. Да еще немого. С субтитрами!

«Ну и шутники эти ребята из Массачусетского Технологического, — подумал Карташов. — Снабдить суперкомпьютер имитацией допотопного телевизионного монитора и запустить на нем имитацию немого фильма... Это ж надо было додуматься до такого...»

Информации, конечно, астро-космонавты получат немного, что обидно, но правильно. У них сейчас лишь одна задача — благополучно добраться до Марса. Все остальное в руках... или что там у них было… у этих Crickets... Сверчков.

Карташов посмотрел на другую переборку, мысленным приказом «промыл» в ней окно. Полюбовался на «Марса шарик оранжевый...», без малейшего усилия обратил оранжевый в зелено-голубой. Красивая планета все-таки... Планета-мечта!

Сверчки долго прыгали от звезды к звезде, прежде чем нашли планету, которая им приглянулась, но пришельцам не очень-то повезло. Четвертая в семействе желтого карлика планетка крутилась в опасной близости от пояса астероидов — строительного мусора системы. И очень скоро выяснилось, что один астероид, размером примерно с нашу Луну, вскоре превратит Четвертую планету в безнадежно мертвую пустыню. Сверчкам ничего не стоило распылить Танатос, как назвали земные астрономы древнего космического убийцу, но, по странной своей этике, пришельцы не считали для себя возможным менять судьбы даже самых бесполезных миров. Зато этический кодекс Сверчков не запрещал им дублировать нужные планеты.

«Ладно, — сказал себе Карташов, отвлекаясь от удивительного зрелища зелено-голубого Марса, доступного пока лишь ему одному, — пора выходить в люди...»

Он прошел сквозь переборку и предстал перед изумленным командиром «Ареса», который даже не заметил, что астробиолог вышел прямо из стены.

— Андрюша! — произнес потрясенный Аникеев. — Живой, черт тебя побери!

— Вроде того, — откликнулся Карташов. — Готов приступить к своим обязанностям.

«Да, готов, — повторил он про себя. — В отличие от бедняги Гивенса, время которого еще не пришло... Но это, но это, но это пока что секрет для ребят...»

Чжан Ли выжидательно посмотрел на товарища, ожидая продолжения, но Ху Цзюнь молчал.

— Ну, что ты молчишь? — не выдержал Чжан. — Что там с этим русским модулем?

— Модуль как раз американский, — проговорил Ху Цзюнь. — Это суперкомпьютер. Он настоящий командир корабля, но экипажу это неизвестно. — Ху Цзюнь помолчал. — Зато ему стало известно другое...

— Что?! — нетерпеливо спросил Чжан Ли. — Ну, не томи же!

— Западным варварам стало известно, что Хосин — звезда-оборотень...

Чжан Ли улыбнулся.

— Превосходно! — воскликнул он. — Значит, наше состязание будет честным.

— И мы тем более не должны его проиграть, — подхватил Ху Цзюнь. — Одно дело, когда экипаж «Ареса» высадится на безжизненную равнину, другое — на цветущие поля. Цветущая «звезда огня» должна быть присоединена к Поднебесной. Каменистую — пусть заселяют русские, американцы, французы, арабы, кто угодно!

— А если им все же удастся застать Хосин в пору цветения?

— В таком случае мы должны им помешать, даже ценою своей…

Договорить он не успел. На приборной консоли вспыхнул красный огонек, и тут же заверещал сигнал тревоги. Ху Цзюнь кинулся к пульту.

— Поздно! — выкрикнул он.

Эпизод 29. Пророчество призрака (Алексей Калугин)

2011-01-28T11:20:00.005+03:00

Чжан Ли закончил вычисления и довольно улыбнулся.

— Скорость снова на одиннадцать процентов выше расчетной!

Чжан Ли посмотрел на напарника.

Ху Цзюнь сидел в кресле, пристегнутый ремнем. Колени поджаты, руки сложены на груди. Взгляд устремлен в пустоту. В космический мрак за стенами корабля.

— Эй! — Чжан Ли тряхнул напарника за плечо.

Не добившись никакого результата, несильно ударил ладонью по щеке.

Затем — еще раз, сильнее.

— А!

Ху Цзюнь вскинул голову. Будто его выдернули из сна. Или откуда поглубже. Невидящий взгляд скользнул из стороны в сторону и сполз на пол.

— Ай-яй-яй… — глядя на товарища, произнес негромко Чжан Ли.

Ху Цзюню наконец-то удалось сфокусировать взгляд. Сначала на приборной консоли. Затем он посмотрел на Чжана Ли.

Вот что ему сейчас хотелось видеть меньше всего, так это лицо товарища. Но от него никуда было не деться. Они были заперты в жестяной коробке. Закупорены. Запаяны, как рыбки в масле. Две маленькие, несмышленые рыбки. Вот только неясно, кому их подадут на стол?

— Снова? — только и спросил Чжан Ли.

Выражение лица и взгляд его были укоризненными.

— Нет, все в порядке.

Ху Цзюнь тряхнул головой и даже попытался улыбнуться. Но получилось у него это не очень убедительно.

— Что на этот раз? — спросил Чжан Ли.

— Я просто задумался! — Ху Цзюнь нервно дернул подбородком.

Он и сам еще не до конца понимал, что с ним произошло.

— Шлем в порядке?

Чжан Ли протянул руку, чтобы проверить, не сел ли аккумулятор в облегающем голову Ху Цзюня защитном шлеме. Но Ху Цзюнь довольно резко оттолкнул его руку в сторону.

— Со мной все в порядке! — почти выкрикнул он.

— Я знаю, — попытался успокоить его Чжан Ли. — Так и должно быть. С нами обоими все в порядке. Мы прошли подготовку. Мы были лучшими. Поэтому послали именно нас. Партия и правительство доверили нам эту ответственную миссию. И мы не можем, не имеем права их подвести.

Он повторял это уже много раз. Не слово в слово, но по смыслу — одно и то же. Не столько для Ху Цзюня, сколько для себя самого. Чжан Ли чувствовал, что тоже находится на грани срыва. И кто из них первым потеряет над собой контроль — это еще вопрос.

— Нужно принять лекарство.

Чжан Ли открыл дверцу аптечки, взял прилепленную к стенке магнитную тубу, отвернул крышку и несильно ударил пальцем по донышку, чтобы достать капсулу.

Взмахнув рукой, Ху Цзюнь выбил тубу из его рук.

Красно-белые продолговатые капсулы с лекарством разлетелись в разные стороны.

Чжан Ли почувствовал, как его захлестнула злость.

Злость на Ху Цзюня, на себя самого, на тех, кто их сюда послал…

Чжан Ли стиснул кулаки. Но тут же снова расслабил руки.

Он умел контролировать эмоции.

Но как долго он еще сможет сдерживаться?..

Чжан Ли поймал медленно вращающуюся вокруг продольной оси тубу, зажал ее в кулаке и принялся другой рукой ловить плавающие в воздухе капсулы. Полностью сосредоточившись на этом занятии, он больше ни о чем не думал.

Абсолютно ни о чем.

Вдруг он увидел, как прямо из переборки вышла маленькая девочка. Его младшая дочь Юн. Ей исполнилось семь лет за три недели до старта «Лодки Тысячелетий».

— Здравствуй, папа! — радостно улыбнулась Юн.

— Здравствуй, малышка, — мысленно ответил ей Чжан Ли.

Они с Ху Цзюнем давно уже уяснили, что с призраками можно общаться мысленно. Так было удобнее. Потому что призрака видел только тот, кому он являлся.

— Чем ты занимаешься? — с интересом наклонила головку Юн.

— Делаю гимнастику, — ответил Чжан Ли и для наглядности пару раз согнул и разогнул руку в локте.

Он не был сумасшедшим и прекрасно понимал, что перед ним вовсе не его дочка Юн.

По первому времени и он, и Ху Цзюнь пытались расспрашивать призраков, старались выяснить, кто они и зачем приходят. Но это не дало никаких результатов. Призраки просто игнорировали их вопросы. И тайконавты стали относиться к призракам так, будто они действительно были теми, кем казались. Иначе можно было сойти с ума.

— Когда ты вернешься домой, папа? — спросила Юн.

— Не очень скоро, дорогая… — начал было Чжан Ли.

Он хотел рассказать девочке о полете к далекой красной планете, о том, почему он согласился туда лететь и чем все это должно закончиться. Но она перебила его.

— Ты не вернешься, — произнесла она уверенно и даже жестко.

— Почему ты так говоришь? — Чжан Ли был настолько ошарашен, что произнес эти слова вслух.

Ху Цзюнь искоса глянул на него, усмехнулся, но ничего не сказал.

— Ты останешься на Марсе навсегда, — так же безапелляционно заявила Юн.

— Нет, ты ошибаешься…

— Я не могу ошибиться.

— Ты не знаешь всего…

— Я знаю всё.

— Послушай, Юн…

Чжан Ли протянул к девочке руку.

Вот этого-то делать и не стоило. Призраки избегали физического контакта с людьми.

— Не буду слушать! — капризно выкрикнула Юн, сделала шаг назад и исчезла за переборкой.

Чжан Ли озадаченно прикусил губу.

Что должны были означать слова призрака?

Имелся ли в них хоть какой-то смысл?

Думать об этом было бесполезно. И Чжан Ли снова принялся ловить капсулы с лекарством.

Он не знал, не мог для себя решить, что лучше — думать или не думать о том, что происходит на корабле? И Ху Цзюнь тоже не знал. Сначала они разговаривали об этом, пытались вместе понять, выработать какую-то общую стратегию. Но потом перестали. Потому что все это было совершенно бессмысленно. Или, по крайней мере, казалось таким.

За две недели до старта, когда они уже находились в изоляторе, их поставили в известность о секретном эксперименте, который проводили китайские ученые. На поверхности Марса был обнаружен таинственный объект, получивший название «Око Силы». Что он собой представлял — загадка. Но почти не возникало сомнений в том, что объект имел искусственное происхождение. «Око Силы» являлось источником узконаправленного гравитационного луча с переменными показателями. Получить какую-то осмысленную информацию, анализируя перепады интенсивности луча, исследователи не сумели. Однако им удалось, посылая сигнал со спутника, на время изменять направленность луча «Ока Силы».

Само собой, «Око Силы» и должно было стать главным объектом исследований марсианской экспедиции. Но это еще не всё — китайские ученые придумали, как можно использовать силу гравитационного луча, чтобы существенно увеличить мощность двигателя космического корабля, направляющегося к Марсу. Испытать созданное ими устройство можно было только в условиях реального полета. Ученые не сомневались, что у тайконавтов все получится.

И у них действительно получилось!

Направление луча было нестабильным. Но в те часы, когда луч оказывался точно сориентирован по оси движения корабля, мощность двигателей «Лодки Тысячелетий» возрастала на 8—12 процентов!

Китайская наука в очередной раз доказала, что в мире ей нет равных!

Однако, как выяснилось, не были учтены два существенных момента.

Когда «Лодка» впервые оказалась сориентирована по лучу «Ока Силы», тайконавты с ужасом обнаружили, что внешний мир перестал существовать. Исчезло все, что находилось за пределами корабля. Умолкли все приборы связи, отключились средства навигации. И продолжалось это ровно до тех пор, пока луч не ушел в сторону — туда, где находился русский звездолет «Арес».

Связавшись с Землей, тайконавты узнали, что все это время их корабль не был виден на радарах.

Со временем Чжан Ли и Ху Цзюнь к подобному привыкли. И даже посмеивались, слушая переговоры русских с Землей. Те никак не могли понять, куда то и дело исчезает китайский корабль.

Серьезной проблемой стала вторая особенность луча «Ока Силы», о которой прежде никто не знал.

На Земле ученые предполагали, что этот луч может оказать некое воздействие на отдельные функции головного мозга и психику тайконавтов. В целях защиты были разработаны специальные шлемы, которые тайконавты надевали всякий раз, когда корабль оказывался на оси излучения. Быть может, мозг шлемы и защищали, но, независимо от этого, психика тайконавтов шла вразнос.

Причиной тому стали призраки, которые регулярно появлялись на корабле в момент его контакта с гравитационным лучом. Это были образы родных, друзей и знакомых, оставшихся на Земле. А то и умерших много лет назад.

Поначалу каждый из тайконавтов считал, что призраков видит только он один. Объяснений этому явлению можно было найти множество. Начиная с постоянной стрессовой ситуации и заканчивая воздействием на мозг все того же гравитационного луча. Но со временем стало ясно, что призраки — это явление совершенно иного порядка. Расстройство психики было не при чем. Призраки существовали как объективная реальность на субъективном уровне восприятия.

Сообщив на Землю о том, что происходит на корабле, Чжан Ли и Ху Цзюнь получили указание дословно записывать беседы с призраками и пересылать их руководству. Тайконавты делали то, что им было приказано. Но никто не мог знать, насколько откровенны были они в своих отчетах. Каждый видел только собственных призраков и не видел призраков другого.

Догадки относительно природы «гостей» и цели их визитов так и оставались догадками. А товарищи по полету становились все более скрытными. Почему-то со временем обоим стало казаться неудобным обсуждать с коллегой свои беседы с призраками. Как будто они касались какой-то очень личной, может быть, даже интимной сферы. Хотя на самом деле это было совсем не так. Как правило, разговоры с призраками носили общий, совершенно не обязательный характер. Что-то вроде болтовни ни о чем. Обмен стандартными, ничего не значащими фразами.

Тайконавты все более замыкались в себе.

Любая попытка одного из них пойти на контакт, чтобы если не сломать, так хотя бы проделать брешь в выросшей между ними стене отчуждения, как правило, заканчивалась вспышкой ненависти со стороны другого.

Каждый понимал, что это нехорошо. Что подобное отчуждение, когда их всего-то двое, может плохо, очень плохо закончиться. Даже если постоянно глушить себя транквилизаторами. Запас которых, кстати сказать, был тоже не беспределен. Но ни один из них не мог ничего с собой поделать.

И от этого обоим становилось только тяжелее.

— Извини меня, — произнес негромко Ху Цзюнь, низко наклонив голову. — Я поступил нехорошо.

— Понимаю, — Чжан Ли улыбнулся и протянул Ху Цзюню тубу с лекарством.

— Нет, — решительно мотнул головой Ху Цзюнь. — Думаю, мне это больше не нужно.

— Я тоже так думаю. Но продолжаю принимать лекарство. — Чжан Ли встряхнул тубу и поднес ее к уху. — Что у нас сегодня на обед? — спросил он товарища.

— А что ты хочешь? — поднял на него взгляд Ху Цзюнь.

— Рисовую лапшу с говядиной в кисло-сладком соусе. — Чжан Ли блаженно закатил глаза, поднял руку и сложил пальцы так, будто держал ими палочки. — Лапши! Пол-Марса за лапшу!

Глядя на него, Ху Цзюнь тоже улыбнулся.

Нет, подумал он, они все еще оставались командой. Отлично подготовленной и крепко сбитой. И у них были все шансы успешно завершить возложенную на них миссию. Сейчас он верил в это так, как никогда.

Неожиданно Чжан Ли перестал улыбаться.

— Я сегодня разговаривал с дочерью, — сказал он.

— С которой из них?

— С младшей, Юн. Она сказала, что я не вернусь с Марса.

Еще не закончив говорить, Чжан Ли уже начал жалеть о сказанном.

Он поддался секундному порыву. Захотел разделить с другом свою грусть.

Глупо.

Слова призрака не прибавят уверенности ни ему, ни Ху Цзюню.

Глупо.

К его удивлению, Ху Цзюнь вовсе не расстроился. Даже наоборот: он улыбался легко и искренне. Чжан Ли забыл, когда в последний раз видел такую улыбку на лице друга.

— Что бы ни говорил твой призрак, Чжан, все будет хорошо. Это говорю тебе я.

— Я тоже так считаю, — быстро согласился Чжан Ли. — Но… — Он немного растерянно взмахнул руками. — Откуда такая уверенность?

Ху Цзюнь хитро прищурился.

— Пока ты занимался корректировкой скорости, я был на борту «Ареса».

— На «Аресе»? — растерянно переспросил Чжан Ли. — На русском корабле?

— Не спрашивай, как это может быть, я и сам не знаю. Но я там точно был!

— Хорошо, — не стал спорить Чжан Ли. После всего, что случилось на «Лодке Тысячелетий», он во многое готов был поверить. — Ну, и как там?

— Русские вскрыли секретный складской модуль. И кое-что нашли.

Эпизод 28. Смертельно опасно (Павел Амнуэль)

2011-01-22T11:51:00.001+03:00

Хотя письмо было написано не по-русски, в тексте более крупным шрифтом выделялись, как скалы посреди тихой бухты, русские слова, далеко друг от друга отстоявшие, но, тем не менее, мгновенно сложившиеся в легко читаемую фразу: «В ИГРУ НЕ ВМЕШИВАЙСЯ СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНО ДЕРЖИСЬ В СТОРОНЕ ОТ АНГАРА ПРИЗРАКА ЛОДКИ». Пряхина прижала к вискам ладони. Фраза вызывала страх, как кодовое слово, сказанное опытным гипнотизером. Фраза была понятна, как понимаешь на подсознательном уровне даже совершенно нелепый текст, о смысле которого тебе когда-то рассказывали, а потом ты забыла, и вот теперь тебе напомнили.

Смертельно опасно. Да. Не должна была она искать в Сети ничего связанного с неким Ангаром и ЦУПом. Значит, на самом деле такая связь была, это очевидно, и кому-то очень не хотелось, чтобы она об этой связи узнала.

Пряхина была не из трусливых, в других обстоятельствах она, спрятав естественный страх подальше, непременно занялась бы исследованием: откуда текст, кто автор, чего добивается, какова на самом деле связь ЦУПа с таинственным Ангаром, о котором, кстати, упомянул не кто иной, как президент Российской Федерации. Упомянул вроде бы вскользь, но с очевидным намеком, прекрасно зная, что Пряхина начнет разбираться, пытаясь понять сказанное. Значит, президент хотел, чтобы она... или наоборот? Предупреждал? Получается, что президент в курсе... чего? Наверняка он знает больше, чем говорит. Но всегда говорит только то, что знает, и никогда не скажет лишнего, заранее не обдуманного слова.

Держаться в стороне от Ангара? Хорошо, она так и поступит, хотя все еще не знает, что такое этот Ангар. И как держаться в стороне от объекта, не понимая, что он собой представляет? Не говорит ли это письмо о том, что Пряхина сначала должна найти Ангар, а потом, обнаружив, отойти в сторону, предоставив более компетентным товарищам заниматься этой проблемой? Скорее всего...

Взяв себя в руки и перечитав текст несколько раз, Пряхина осознала наконец, что не только от Ангара она должна держаться в стороне. Да, сначала она обратила внимание на это слово, потому что его и искала. Но еще были «ПРИЗРАК» и «ЛОДКА». И, кроме того, десятки слов на каких-то других языках, среди которых выделялись русские. Ирина увидела несколько слов, скорее всего, итальянских, несколько слов вроде бы на немецком (но и это могло быть игрой ее воображения, она почти не знала немецкого), еще пару слов как будто на французском... и, что интересно, ни слова по-английски. Английский Пряхина знала блестяще и, конечно, распознала бы любое написанное на этом языке слово.

Возможно, иностранный текст повторял написанное по-русски? Зачем? Русские слова были выделены крупным шрифтом — значит, именно их неизвестный отправитель предназначал для прочтения. Почему же тогда разбросал по тексту, едва не утопив в других словах?

Пряхина протянула руку, чтобы распечатать письмо и показать его... нет, никому она это письмо не будет показывать, сама попробует разобраться, изучит каждую букву и...

Едва палец коснулся клавиши, текст на экране дрогнул и сменился надписью «Письмо удалено».

Сердце опять застучало, на этот раз от еще большего испуга — впечатление было такое, будто кто-то невидимый внимательно за ней наблюдал, увидел движение ее руки, понял, что она хочет сделать, и лишил ее такой возможности.

Но удаленное письмо должно сохраниться в корзине! Несколько движений мышкой — в корзине не оказалось не только текста письма, но даже упоминания о его существовании.

А было ли письмо? Пряхина стала бы сомневаться и в этом, но текст стоял перед глазами или, как говорят, перед мысленным взором настолько отчетливо, что она продолжала видеть каждое слово. Память у Пряхиной была хорошая, грех жаловаться, хотя фотографической не была никогда. В школе, чтобы запомнить стихотворение, приходилось повторять его не меньше десятка раз — правда, потом запоминала на всю жизнь, как сейчас неожиданно пришедшее: «Только пепел знает, что значит сгореть дотла». Бродского включили в программу, когда Ирина была уже в выпускном классе, она не любила этого поэта, не понимала, почему он получил Нобелевку...

Ирина взяла чистый лист бумаги из стопки, лежавшей рядом с монитором, достала из пластикового стаканчика ручку... если с экрана исчез текст письма, то, может, ей не позволят и записать... какая бредовая мысль... Пряхина вывела первое слово, второе... потом было «В ИГРУ», еще четыре непонятных иностранных слова, потом «НЕ ВМЕШИВАЙСЯ»... Все нормально, подбадривала она себя, пиши дальше.

Записала. Подержала листок перед глазами, всматриваясь в два последних русских слова. «Призрак». «Лодка». Знакомые слова, но что они означали?

Лодка... Могла ли речь идти о китайском корабле? Вполне возможно. А призрак? Ангар и «Лодка Тысячелетий» были предметами материальными, что бы на самом деле ни имел в виду автор послания. «Призрак» уводил в иной мир, не существующий, придавал письму мистический оттенок. Или она все-таки неправильно поняла смысл слова?

Пряхина аккуратно сложила листок, достала из сумочки блокнот-ежедневник и вложила лист между страницами. Спрятала в сумочку и защелкнула замочек. Закрыла глаза и посидела несколько минут, приходя в себя.

Призрак... Где и когда она слышала это слово в нужном контексте?

Быков проснулся с давно не испытанным ощущением тихого счастья. Как в детстве, когда, открывая глаза, он знал, что увидит посреди комнаты елку, за ночь украшенную мамой, и что, прошлепав босыми ногами к ватному «снежному» холмику у основания ели, он найдет в глубине «сугроба» подарок — заводную машину или «конструктор», о котором давно мечтал...

Быков лежал, закрыв глаза, и знал, что ощущение счастья теперь будет у него долго. Может быть, всю жизнь. Он слышал, как Нина тихо, чтобы его не разбудить, переставляла на кухне стулья, открывала шкафчик, скрипели петли, надо смазать, а вот булькающий звук закипавшего чайника... упала на стол ложечка...

— Нина... — пробормотал он, и она услышала. Он был уверен, что услышала: звуки на кухне стихли, и родной голос сказал:

— Витя, ты уже не спишь, поднимайся, кофе готов.

Нина приготовила бутерброды, и Быков съел два, запивая крепким кофе — лучшим, какой он пил в жизни. Говорили о пустяках, не вспоминали ни о работе, ни о том, какой была сегодняшняя ночь, их первая ночь вместе, начало совместной жизни. Быков сегодня дежурил вечером, а у Нины был библиотечный день, она собиралась подготовить наконец текст доклада о феномене «Призрака-5» для конференции по «Аресу», которая должна была пройти в Хьюстоне на следующей неделе. Быков поехать не мог, работа, отпускать Нину одну не хотел, но понимал: надо. Не столько даже для того, чтобы она познакомилась с коллегами из других стран — участниц проекта, сколько для того, чтобы привлечь общее внимание к явлению, на которое, как казалось Быкову, не было еще обращено должного внимания. После того как на «Аресе» начали происходить события, пока не получившие хотя бы рабочего объяснения, руководство проекта перестало интересоваться деятельностью «Призрака». То, что происходило на Марсе, Быков не мог назвать иначе, как именно «деятельностью» — возможно, все-таки не разумной, но определенно последовательной и будто бы запрограммированной. Наблюдения за «Призраком-5» входили в общую программу, три космических телескопа (в том числе радиотелескоп GAS) в автоматическом режиме выдавали телеметрию, но в ЦУПе недоставало исследователей, способных переваривать и интерпретировать информацию, не связанную прямо с полетным заданием «Ареса». А тут еще и «Лодка Тысячелетий» навалилась, данные по китайцам тоже надо было вводить в общий массив, работы хватало…

Разговоры о «кроте» неожиданно прекратились несколько дней назад — насколько понял Быков, «сверху» поступил соответствующий сигнал. Следовательно, там или уже выявили «пришельца», или решили, что он не опасен. А может, хотят проследить по своим каналам. «Не моего ума это дело», — решил Быков и, как было приказано, забыл о «кроте», проблем и без него было достаточно.

По всем наблюдениям судя, «Призрак» действительно оказался источником гравитационного излучения, вот только первоначальная и, казалось, безупречная идея о том, что излучение было направленным и фиксировало в пространстве движение «Ареса», в результате не подтвердилась.

— Я посмотрела утренний пакет, пока ты спал, — как всегда угадав направление мыслей Быкова, сказала Нина и налила ему в пустую чашку новую порцию кофе.

— И что? Луч по-прежнему шарит в пространстве, описывая спирали вокруг «Ареса»?

Нина поставила кофейник на подставку и села напротив Быкова, чтобы видеть его глаза.

— Ты не знаешь, — ответила она вопросом на вопрос, — с китайцами что-нибудь происходило в последние дни? Вчера утром, например? Я об этом ничего не слышала, по официальным каналам с «Лодки Тысячелетий» не идет информация, но тебе-то, вероятно, докладывают?

— С китайцами все в порядке, — продолжая думать о «Призраке», ответил Быков. — Пока они нас опережают, к сожалению.

— Никаких сложностей? Происшествий?

— Почему тебя заинтересовали китайцы? — удивился Быков. — Все у них нормально... Правда...

— Да? — переспросила Нина, потому что Быков неожиданно замолчал, потер подбородок и поднял на девушку задумчивый взгляд.

— Но это, скорее, не с ними что-то случилось, — пробормотал Быков, — а у ребят на «Аресе» сбой. У них, ты же знаешь, сбой за сбоем.

— А все-таки?

— Ну... Они опять потеряли «Лодку». Не фиксируют ни в оптике, ни в радио. Но это у них проблема, все наземные и космические наблюдательные средства показывают, что...

Быков замолчал, поняв наконец, куда клонит Нина.

— Так, — сказал он, — ты хочешь сказать, что гравитационный луч фиксировал «Лодку»?

Нина кивнула.

— Судя по утренней сводке, сегодня в два сорок три. А до того в течение почти восемнадцати часов сужал вокруг китайцев спираль. Понятно, ошибка тоже довольно велика, мы ведь фиксируем направление луча по расположению квазизеркал-излучателей на поверхности Марса.

— Аникеев потерял «Лодку» вчера примерно в одиннадцать, насколько я помню, — задумчиво произнес Быков.

— Примерно тогда... — начала Нина, но Быков остановил ее жестом и потянулся к лежавшей на столе трубке телефона. Сделал громкий звук, чтобы и Нина послушала разговор.

— Дежурный, — послышался заспанный голос. — Доброе утро, Виктор Андреевич.

— Доброе, Саша. — Быков не стал тратить время на лишние разговоры. — В курсе, что с китайцами? Пропали?

— Да, — с некоторым недоумением отозвался дежурный по ЦУПу. — В два сорок три. Со всех аппаратов. Как корова языком слизнула. Аникеев-то вчера...

— Да-да, — нетерпеливо сказал Быков. — Там знают? — Он сделал ударение на первом слове.

— Доложили, конечно. Деталей не знаю, но в ближайшие часы будет, видимо, общий сбор. Вы в списке. Сегодня вы вечером, только поэтому я не стал вас пока тревожить.

— Спасибо, Саша. — Быков закончил разговор, но продолжал держать трубку в руке.

— Теперь и у китайцев начнутся... — Нина не договорила. Она представления не имела, что может начаться — или уже началось — у китайцев.

Эпизод 27. «Кто ты такой, Цурюпа?» (Николай Романов)

2010-12-23T11:22:00.002+03:00

Стоять столбом не было никакого смысла: люди в туниках долго терпеть неповиновение не станут. Поэтому Карташов тоже сделал два быстрых шага к краю пропасти. Но не прыгнул — остановился. Глянул вниз.

И успел увидеть, как исчез Гивенс. Только что падал камнем, закрыв голову руками, — и нет его.

Андрей мгновенно вспотел.

Неужели Эдвард прав? Неужели отчаянный прыжок — путь к спасению? Но убедиться в правоте товарища можно только… Ну уж нет! Самоубийцей он не станет, пусть сталкивают…

Не оборачиваясь, Карташов сделал шаг назад, потом другой, ожидая, что вот-вот в спину ему упрется острие «копья».

Однако никто не попытался принудить второго пленника последовать за первым. И тогда Андрей оглянулся.

Он был один-одиношенек. Воинов с «копьями» и след простыл. Только камни кругом…

Карташов перевел дыхание и уселся на ближайший валун.

За столь короткое время воины никак не могли уйти. Разве что улететь. Однако в лиловом небе не наблюдалось ничего, кроме сгущающихся туч.

Оставалось предположить, что воины были порождены либо самим Гивенсом, либо чем-то (или кем-то), непостижимым образом связанным с Эдвардом.

К примеру, извлечены из генетической памяти американца…

Андрей оторвал зад от валуна и вернулся к обрыву.

Но заставить себя прыгнуть так и не сумел.

В душе Николая Цурюпы в последние дни жило какое-то странное томление. То ли он скучал по жене — Светка уехала на время отпуска к маме, — то ли по выпивке…

Впрочем, последнее — вряд ли! С некоторых пор тяга к спиртному исчезла напрочь. Поначалу это поражало, но вскоре Цурюпа привык. Оказалось, что жить трезвенником вполне возможно. И даже очень неплохо. К нему вернулся прежний авторитет, он снова был у начальства на хорошем счету, выполняя конструкторские задания быстро, точно и остроумно.

Вот только казалось теперь Николаю, что он занимается не своим делом…

А в чем заключается свое — Цурюпа понятия не имел.

Космос был его мечтой с юности. Именно поэтому он поступил в Бауманку и закончил это учебное заведение, занимающееся подготовкой специалистов для российской космонавтики. Правда, здоровье не позволило ему поступить в отряд космонавтов, и пришлось ограничиться конструированием корабельных систем.

И вот теперь он словно находился на распутье. Знать бы еще, что написано на сказочном камне… Направо пойдешь — генеральным конструктором станешь, налево пойдешь… Куда же попадешь? И где это распутье?..

Ладно, надо ложиться спать. Завтра будет сложный день…

…Проснулся он от ощущения, что находится в спальне не один. Открыл глаза, прислушался…

Часы на стене показывали три ночи… Зеленые циферки чуть померкли в отраженном от потолка свете фар проехавшей за окном машины. Когда шум двигателя стих, поблизости послышался странный звук. Не то шорох, не то шуршание. Как будто мышь грызет пакет с крупой… Вот только лежит этот пакет не на кухне, а совсем рядом! Чуть ли не под боком…

Николай сел, свесил ноги с кровати, включил ночник на тумбочке… И тут же снова закинул ноги на кровать.

Черт возьми, это еще что за дьявольщина?!

На ковре перед кроватью сидел паук.

Да не простой крестовик, каких в наших местах пруд пруди. Это оказался гигантский паук — размером с суповую тарелку. У паука было два глаза, расположенных почему-то на стебельках, будто у краба. Хелицеры его равномерно двигались, и именно их движение порождало этот шорох-шуршание.

Смотрел паук на Цурюпу. Взгляд его блестящих глаз притягивал.

Николай не выдержал и накинул на ноги одеяло. Как будто искусственный пух мог защитить его от этого монстра…

— Кыш отсюда! — сказал Цурюпа и вздрогнул от звука собственного голоса.

И тут же страх исчез.

Паук словно ждал этого. Он развернулся и побежал вдоль кровати, исчез за спинкой, появился с другой стороны и устремился к двери в коридор. Скрылся за дверью.

Николай не шевелился, соображая — не галлюцинация ли?

Паук вновь появился на пороге. Глаза на стебельках опять уставились на хозяина квартиры.

Так прошло несколько секунд. Потом паук снова удрал в коридор. И в очередной раз возник на пороге.

Как будто звал за собой…

За окном проехала еще одна машина.

— Дьявольщина какая-то… — пробормотал Цурюпа. — Чего тебе надо? Ты еще лапой мне помаши…

Лапой паук не помахал. Но снова выскочил в коридор.

Страха по-прежнему не было.

Николай встал с кровати, напялил штаны, которые обычно носил дома, сунул ноги в тапочки и пошел к двери.

Шагнул в коридор.

Бра на стене, естественно, не горело, но света от уличных фонарей, льющегося через дверь кабинета, вполне хватало, чтобы не чувствовать себя слепым.

Стебельки паучьих глаз чуть изогнулись, и взгляд их по-прежнему был направлен на Цурюпу.

Убедившись, что хозяина удалось выманить из спальни, паук развернулся и с тихим топотом помчался по коридору. Шесть его лап так и мелькали. Разогнавшись, он на полном ходу врезался в дверь ванной… Нет, не врезался! Тело его пронеслось сквозь дверное полотно, будто это было не полновесное дерево, а призрачная голограмма.

Страхом так и не пахло.

Цурюпа ринулся следом. Однако перед самой ванной затормозил. Просто представил себе, какой силы удар ждет его, если на месте голограммы все-таки окажется дерево. Сломанный нос и сотрясение мозга, полученные при обстоятельствах, которые медикам и не объяснишь. Пьяная драка неведомо с кем?..

Николай протянул руку и коснулся двери. Нет, не коснулся — пальцы прошли через дерево, будто сквозь туман.

И тогда он шагнул вперед.

Карташов сидел на камне и размышлял.

Над ним висело знакомое лиловое небо, то и дело вспыхивающее зарницами. Быстро темнело. Видимо, надвигающаяся гроза становилась неотвратимой, как смерть.

Что-то надо было делать. Не сидеть же тут на камнях, ожидая неведомо чего!

Лучше всего бы попытаться отыскать тропинку, ведущую вниз, на зеленую равнину. Однако в непогоду такое путешествие и на самом деле могло привести к неотвратимой смерти.

Может, вернуться к реке? Перевернуть лодку, залезть под нее и переждать непогоду? Река-то неподалеку, рев водопада слышен…

Впрочем, нет! Дорога назад, пожалуй, еще более опасна. Тоже загремишь костями так, что мало не покажется!

Карташов встал и снова подошел к обрыву. Теперь дно пропасти скрывалось во мраке, и зеленая равнина даже не угадывалась.

— Не стоит! — раздался сзади спокойный голос.

Андрей отшатнулся от края пропасти и обернулся. Шагах в пяти от него стоял мужчина с обнаженным торсом. Выглядел он ужасно нелепо — всклокоченные нечесаные волосы, домашние штаны и шлепанцы на босу ногу. Как будто из больницы сбежал, да так быстро, что позабыл прихватить пижаму…

Да и смотрел он на Карташова с достаточно обалделым видом. Словно прислушивался к самому себе. Но уже через пару мгновений лицо его стало спокойным, будто он сообразил, что тут происходит.

— По-русски понимаете?.. Впрочем, что это я? Конечно, понимаете.

Карташов подошел к нему, присмотрелся.

Нет, этого человека он не знал. Похоже, речной мир решил сыграть со своим обитателем в очередную игру.

— Почему вы так решили?

— Потому что я вас знаю. — Мужчина улыбнулся. — Вы Андрей Карташов из экипажа, летящего сейчас к Марсу.

— А вы кто?

Мужчина с готовностью ответил:

— Меня зовут Николай Цурюпа. Я работаю в ЦУПе-М.

Это вполне могло быть правдой: из «цуповцев» Карташов знал только нескольких человек.

— Как вы здесь оказались, Николай?

Цурюпа пожал плечами:

— Понятия не имею. Вошел в ванную в собственной квартире, а оказался вот тут. — Он коротко оглядел окрестности. — Где это мы?

Спокойствие его поражало. И последний вопрос с этим спокойствием совершенно не вязался.

Спокойными бывают люди, знающие, куда попали.

Чертовщина какая-то. Впрочем, не первая и, надо полагать, не последняя…

— Мне кажется, вы прекрасно знаете, где мы.

— Нет, Андрей, не знаю. Зато мне известно, что я должен сделать. — Цурюпа сделал ударение на слове «известно» и снова улыбнулся. — Хотя откуда, понятия не имею. Дайте-ка мне вашу руку.

Чертовщиной больше, чертовщиной меньше!..

Карташов позволил гостю прикоснуться к себе.

И тут его скрутило.

Он больше ничего не видел и не слышал. Кругом была адская боль. И там, где глаза, и там, где уши, и там, где губы. По всему телу. Боль, боль, боль… Даже в мыслях.

Карташов тысячу раз умирал от нее, но она не позволяла ему уйти. Снова и снова вытаскивала его из лап смерти, и с нею ничего нельзя было поделать. Он пытался кричать, но и вместо крика была боль. Боль, Боль и Боль… Именно так звали эту стерву, и ее совершенно нельзя было стерпеть!

Потом стерпеть стало можно.

Потом он услышал легкое гудение. Стало щекотно возле носа.

А потом он стал видеть.

Перед лицом была рука. На вид человеческая, но не совсем — от нормальной руки не проистекает странное пульсирующее фиолетовое сияние, устремляющееся к его глазам…

Боль стала еще меньше.

Нечеловеческая рука ушла от лица Карташова и переместилась на грудь. Теперь щекотно стало там. Обнаружилась и вторая рука — рядом с первой.

Андрей прищурился и разглядел склонившегося над ним Цурюпу.

А потом понял, где находится.

Вокруг не было речного мира. Вокруг был знакомый медицинский блок родного «Ареса». Попискивала и подмигивала светодиодами аппаратура, созданная земными эскулапами, шуршал вентилятор…

Цурюпа смотрел на Карташова, и теперь на его лице не было ни следа улыбки. Только усталость. Даже не усталость — полное измождение…

«Да он же вылечил меня! — понял вдруг Андрей. — И если это чертовщина, то слава ей!»

— Ты вылечил меня? — Карташов даже не удивился своему переходу на «ты». — Кто ты такой, Цурюпа?

Цурюпу качнуло.

— Кажется, теперь придется лечить меня, — сказал он. И исчез.

А у Карташова зачесалось все тело.

Придя в чувство, Цурюпа обнаружил себя лежащим возле двери в ванную.

В коридоре было светло: судя по всему, уже наступило утро.

«С кем это я так вчера надрался?» — удивился он.

С трудом поднялся на ноги, открыл дверь, цепляясь за косяк, добрался до умывальника. Глянул в зеркало.

Под глазами черные полукружия, лицо изможденное, покрасневшие белки…

Ну и рожа! Краше в гроб кладут! Литр, что ли, вылакал вчера?

Трясущимися пальцами с трудом открутил кран холодной воды, плеснул пригоршню в лицо.

Не полегчало.

— Кто же это тебя так напоил? — спросил он собственное отражение.

Ответа, естественно, не получил.

И вдруг вспомнил, что больше не пьет.

А потом — и все остальное, случившееся этой ночью.

Пошатываясь, добрался до спальни.

Паука на ковре не оказалось.

Из-под кровати выглядывали весы — Светка купила, когда в очередной раз озаботилась собственной фигурой. И мужа приучила взвешиваться по утрам.

Повинуясь неожиданному желанию, Цурюпа выволок весы на середину спальни и взгромоздился на них.

Ни хрена себе! Минус семь килограммов по сравнению с позавчерашним днем! Похоже, все случившееся ночью вовсе не было плодом воспаленной от воздержания фантазии…

Часы на стене показывали восемь.

Пора и на работу.

Он задвинул весы под кровать и вернулся в ванную. Почистил зубы, умылся. Снова глянул в зеркало.

Вспомнил, как однажды, когда он еще пил, с ним пытался познакомиться какой-то тип. О нем даже пришлось сообщить сотрудникам Федеральной службы безопасности, и пару раз таскали на беседу. Правда, без последствий… А потом водка перестала пьянить, как будто изменился обмен веществ.

— Дьявол тебя возьми, Цурюпа! Кто же ты такой?

Отражение в зеркале молчало.

Ирина Пряхина сидела за столом в своем рабочем кабинете и шерстила сеть на слово «Ангар».

Поиск был весьма результативным — на русском более пяти миллионов упоминаний.

Надо вводить дополнительные критерии поиска. Но какие?

Она задумалась.

Не зря же президент задал вопрос, знает ли она про объект «Ангар»! Надо понять, о чем шла речь. Не стоит оставлять за спиной неизвестные объекты…

Ирина запустила поиск по словосочетанию «Ангар ЦУП-М».

Ага, тут упоминаний всего около тысячи. И немалая их часть выводит на сетевой литературный фантастический проект «Вперед, к Фаэтону!».

Надо же! Какой-то щелкопер уже затрагивал тему…

У него, правда, речь не о марсианской экспедиции, но полное совпадение оказалось бы совсем удивительным. Хотя, помнится, встречались в прошлом такие случаи. Одного американского фантаста как-то раз чуть не обвинили в разглашении государственной тайны…

Впрочем, фантастику мы сейчас читать не станем — не до того! Поищем упоминания, связанные с реальностью!

Она запустила скроллинг на малой скорости, чтобы успевать прочитывать ссылки.

И тут комп подал сигнал, означающий, что в личный почтовый ящик госпожи Пряхиной «упало» электронное послание.

Ирина открыла письмо, и глаза ее округлились от испуга.

Эпизод 26. Яркие звезды Бруно (Сергей Слюсаренко)

2010-12-17T13:38:00.005+03:00

— И долго мне так стоять? — не выдержал Гивенс.

— Можешь повернуться, — тихо сказал Карташов, — только не делай резких движений.

Гивенс последовал рекомендации товарища и тут же замер как вкопанный.

Примерно в полуметре от него в воздухе болтался острый металлический предмет, оказавшийся навершием металлического же стержня. Еще несколько таких же конструкций, напоминающих земные копья, виднелись по обеим сторонам в небольшом отдалении. А вслед за ними Гивенс разглядел и владельцев «копий» — людей в черных туниках, которые смотрели на космонавтов, не говоря ни слова. Люди (по крайней мере, внешне они ничем не отличались от людей) казались очень хорошо развитыми физически: высокий рост, мощные бицепсы. У одного в руках было не только «копье», но и каменная голова Нефертити-Аэлиты, явно подобранная на дне лодки.

Молчание длилось одну минуту… вторую… третью… и наконец Карташов решился.

— Здравствуйте! — максимально бесстрастным тоном сказал он. — Мы тут не по своей вине и не имеем дурных намерений. Понимаете меня?

Люди в туниках не удостоили его ответом.

— Давай я по-английски, — прошептал Гивенс.

— Спасибо, сам справлюсь, я все-таки штатный контактер, — напомнил ему Карташов. И повторил свою речь на основных рабочих языках Организации Объединенных Наций. С тем же результатом.

— Я еще на языке хауса могу кое-как, — снова влез Гивенс. — Искал свои корни, вот и выучил.

— Это где на таком говорят? — заинтересовался Карташов.

— В Нигерии.

— Ну, попробуй.

Речь Гивенса возымела неожиданный эффект. Воин, державший голову Нефертити, засунул «копье» под мышку, приблизился к Эдварду и протянул ему каменный предмет. Гивенс принял голову обеими руками и прижал к груди. Тогда воин похлопал его по плечу и указал рукой чуть в сторону от обрыва. Там, теряясь среди камней, вилась по склону неприметная тропинка.

— Нам идти туда? — произнес Карташов. — Эдвард, спроси их по-нигерийски!

Но это было уже излишне. Воин, передавший Гивенсу каменную голову, отступил назад, перехватил «копье» боевым хватом и вполне красноречиво начал водить острием в воздухе рядом с космонавтами, как бы подталкивая их к тропинке.

— Не будем спорить, — поспешно сказал Гивенс. — Мы уже идем.

И повторил эти слова на языке хауса.

Жобан внимательно изучал энцефалограмму Гивенса, слабо надеясь отыскать в ней объяснение его странному состоянию.

— Ладно, это уже паранойя, — в конце концов решил он и направился прочь из отсека.

Но, уже добравшись до люка, Жан-Пьер на секунду бросил взгляд на системы жизнеобеспечения Карташова. У врача появилась безумная мысль.

— Бруно, нужна твоя помощь, — вызвал он Пичеррили по интеркому. — Ты сейчас вне вахты, можешь мне помочь?

— Нет проблем, — немедленно отозвался итальянец.

— Возьми в базе энцефалограммы наших пациентов, можешь их сравнить?

— Конечно. Где они?

Жобан по памяти продиктовал путь к файлам медблока. Бруно перекинул записи последних двух дней к себе и уже собрался их просмотреть, как прозвучал сигнал общего сбора.

Аникеев буднично, как на производственном совещании, объяснил экипажу задачи на ближайшие часы. После прохода кометы Гивенса, во-первых, необходимо было провести внешний осмотр отсеков. Во-вторых, следовало осмотреть и крепления паруса, он свою функцию почти выполнил, вскоре от него предстояло избавиться. Поэтому на ближайшее время порядок работ такой:

Аникеев — в открытом космосе;

Булл — за старшего на борту, анализ ситуации со складским-два, поиск возможности открыть отсек;

Жан-Пьер — медотсек, полная готовность;

Бруно — общий мониторинг, поддержка с главного пульта.

Пичеррили сник, он очень хотел поработать за бортом, но приказ есть приказ.

Подготовка к выходу из «Ареса» прошла без каких-либо неожиданностей, через час Бруно уже видел на экране, как человек в неуклюжем белом скафандре двинулся по поверхности корабля. На него, сидящего в одиночестве у главного пульта, вдруг накатила теплая волна ностальгической тоски.

— Удивительно, — Аникеев старался комментировать каждый свой шаг. — Прошли практически сквозь комету, а тут даже ни царапинки… «Чудеса и леший бродит…»

Бруно знал, про какого лешего говорил Аникеев… Он родился в микроскопическом городке срединной Италии — Реканати. Городе великого Леопарди, которого иначе, чем итальянский Пушкин, никто в России не называл. Средневековый городок с башней ратуши, вымощенной камнем городской площадью, ежемесячной ярмаркой антиквариата на ней, с жителями, которые все были знакомы не одно поколение. Жизнь текла так размеренно и легко, что казалось, будто за городской стеной нет ни большого мира, ни XXI века.

— Бруно, который час? — неожиданно спросил Аникеев.

— В Риме одиннадцать тридцать, — немедленно отозвался итальянец.

— Да у меня эта «Омега» барахлит. Ты мне давай такие… реперные точки, надо ориентироваться. И, наверное, горелка не понадобится, повреждений не вижу.

Со словом «горелка» было связано одно из страшных воспоминаний детства — взрыв в доме у Ренато, который жил напротив. Синьора Мария, хозяйка маленького магазинчика, куда по вторникам и четвергам Бруно бегал за хлебом, рассказывала, что рождественский пожар, в котором погибли родители Ренато Бардзокини, был не просто пожаром. Ренато очень любил стареньких родителей, но нарочно подрезал шланг у газовой горелки обогревателя, когда узнал, что они решили не возвращаться домой после Рождества, а остаться жить у сына навсегда. Хотя, возможно, Мария сама это придумала, потому что Ренато все время ссорился с ней из-за парковки…

— Одиннадцать сорок, — сказал Бруно, — Заканчивай осмотр и приступай к проверке руки.

— Я как раз до нее дошел, — ответил Аникеев. — Буквально дошел до ручки.

Итальянец, поняв шутку, хохотнул.

Школу, в которой учился Бруно, не ремонтировали четыреста лет. Так говорил директор. И ручка на входной двери была древняя, словно из эпохи Возрождения. Бронзовая голова льва, казалось, готова укусить каждого входящего школьника. Домой после уроков Бруно добегал за две минуты. Переулок Верцелли, такой тесный, что в нем не могли бы разминуться и два «чиквиченто», встречал его запахом розмарина и бельем, развешанным над головой. Дом родителей прятался в крепостной стене, узкий и высокий — почти в три этажа. Бруно больше всего любил террасу на всю крышу. Летом она раскалялась под солнцем, и пятки жгло как на сковородке. А по ночам, когда вверху загорались мириады ярких звезд, Бруно оставался ночевать под открытым небом, глядя на звезды, на море, которое, если светила луна, блестело узкой полоской вдали. Если долго смотреть на ночное небо, то в конце концов покажется, что ты один во всем мире…

— Бруно, подготовь данные по натяжению фалов. Я пока проверю крепление манипулятора, не нравится мне эта гаечка. Или болтик. Или что там… — буднично говорил Аникеев.

— Да, готовлю.

Пичеррили глянул на соседний экран и вспомнил о просьбе Жобана. Не отрываясь от главного монитора, он запустил программу потокового спектрального анализа. Программа должна была найти совпадающие гармоники во всем массиве данных энцефалограмм.

Джованни Лорини был местным дурачком. Ну, не совсем дурачком. Ему было уже за тридцать, он всегда ходил в широкополой черной шляпе и свободном балахоне, придававшем ему романтический вид. Он называл себя художником, но никто не видел ни одной его картины, несмотря на то, что Джованни каждый день выходил с мольбертом на пленер. Мария рассказывала Бруно, когда он впервые купил у нее домашнее вино, чтобы отметить с друзьями окончание лицея, что всему виной была женщина. Лиана послала Джованни подальше, он начал пить и повелся разумом. «Он выпивает иногда по две бутылки в день!» — ужасалась Мария. А когда Джованни, в дымину пьяный, засыпал в баре, за ним приезжал отец. Приезжал на серебристом «роллс-ройсе», в дорогом пальто, с белоснежным шарфом на шее. Отец Джованни был очень богатым человеком и души не чаял в сыне…

Пискнул сигнал запущенной программы — закончился анализ энцефалограмм.

— Жан-Пьер, ты мне скажи, — Бруно вызвал медотсек, — какое обычно бывает совпадение энцефалограмм у разных людей?

— Ну, иногда совпадают, конечно, в чем-то.

— Ты посмотри на эти импульсы. — Бруно отослал файл врачу.

— Ох, merde, — сказал Жобан, глянув на спектры.

— Командир, двенадцать ноль семь, — Бруно переключился на Аникеева.

— Понял, манипулятор нормально, возвращаюсь.

Каждый месяц на площади перед муниципалитетом, у подножия памятника Леопарди, проходила ярмарка антиквариата. Чего там только не было. От древних кованых гвоздей до старинной мебели, от поделок из глины до тонких серебряных безделушек, от простеньких ученических акварелей до картин эпохи Возрождения. Бруно однажды сам видел, как затряслись при виде какого-то холста руки у дона Ижини, самого уважаемого в городе человека. Дон Ижини вцепился в невзрачную мазню как паук и, видимо, этим жестом повысил ее стоимость втрое. Он, не торгуясь, выписал чек (а чеку дона доверяли безоговорочно) и благоговейно принял картину из рук довольного продавца. Можно себе представить, как он потом рвал на голове волосы, прочитав в газете, что найден неизвестный эскиз Леонардо.

Но у Бруно были свои интересы — тогда он собирал марки и больше всего интересовался советскими, о первопроходцах космоса. Может, именно тогда он впервые подумал о том, что его ждет небо.

Неподалеку от родительского дома стояла главная церковь города — храм Святого Витта. Иногда перед праздниками они всей школой ходили на службу. Однажды, когда надо было петь псалом, а Бруно забыл слова, он, чтобы маэстра Анна-Роза не заметила и не отругала потом при всех, запел первое, что пришло в голову:

…ma dimmi tu dove sara'

dov'e' la strada per le stelle [1]

Он был еще совсем маленьким, и ему казалось, что к звездам так легко долететь. Но прагматичные друзья и одноклассники над ним только смеялись…

— Бруно, у обоих присутствуют идентичные ритмы. И это не типичная гармоника для энцефалограммы человека! — Жан-Пьер был взволнован.

— И что?

— Скорее всего, они сейчас там, за гранью сознания, видят одинаковые сны. Я даже боюсь представить — какие.

— А ты уверен, что это не ошибки энцефалографов? — Бруно отвечал врачу, не отрывая взгляда от основного монитора, на котором Аникеев уже заплыл в шлюз.

— Да как можно! Это же просто электроды, которые подключены к центральному процессору через сборщик аналоговых сигналов. У меня нет отдельного прибора, все интегрировано, — удивился Жобан.

— Интегрировано, говоришь? — задумчиво произнес Пичеррили.

Когда Бруно стукнуло четырнадцать, ему, как и принято, купили первый скутер. В тот же вечер он, гордо вырулив через порту Марину — северные ворота городской стены, самые красивые и большие, — поехал на площадь Европы, место, где вечерами собиралась молодежь, и впервые прокатил на заднем сиденье Алессандру.

Спустя четыре года, уже на мощной Honda Shadow, которую родители подарили ему в честь поступления в университет, он несся вдоль корсо Адриатико, в пене штормящего моря, чувствуя, как прижимается к нему Алессандра, ощущая спиной ее грудь, — и вдруг подумал, что счастлив. Способный к наукам юноша, но при этом не какой-нибудь заморыш, а атлет с бронзовым загаром.

Бруно любил море, и как только начинался сезон, его с товарищами всегда можно было найти на пляжах Марчелли. Веселая компания, стакан вина, панини с поркеттой — вот и все, что было необходимо для приятного ничегонеделания после лекций. Одурев от моря, солнца, любви, Бруно с Алессандрой валялись дотемна на песке под шорох моря. И однажды, глядя на звезды, Бруно, как в детстве, остро почувствовал зов неба. Только сейчас оно казалось ему намного ближе. Алессандра, тоже зачарованная звездами, прошептала:

— Мне кажется, что где-то далеко-далеко, на какой-нибудь планете, сейчас стоит девушка и зовет кого-то… и ее голос, голос любви и вечности, летит по всей вселенной, призывая, клича…

Бруно улыбнулся, Алессандра была еще большим романтиком, чем он. Впрочем, это не помешало ей выйти замуж за внука дона Ижини через два месяца после того, как Бруно поступил в аспирантуру Аэрокосмической академии и уехал в Неаполь. Она вполне удовлетворилась ролью провинциальной звезды. И тогда мало кто понял поступок Бруно, который отказался от престижной и высокооплачиваемой инженерной работы на фирме и решил посвятить себя науке.

— А отключи-ка электроды, — попросил Бруно врача.

— В смысле? — не понял Жобан.

— Отключи электроды полностью от одного из пациентов. Ну, от Карташова, например, — пояснил Пичеррили.

— Отключаю, — кратко ответил француз. И закричал: — Сигнал сохраняется! Именно та часть, которая полностью совпадает с сигналом Гивенса!

— Отключи Гивенса.

— Сделано. Картина такая же. Что это может быть?!

— Откуда мне знать? Внешняя наводка, индукция, — бросил Бруно и немедленно переключился на командира. — Слава, обнаружена аномалия в работе медицинской аппаратуры. Возможно, новый сюрприз от складского-два. Булл, ты его еще не вскрыл?

— Нет, — хмуро ответил американец.

— Иду в командный отсек, — сообщил Аникеев.

— Лучше в медицинский, — вмешался Жобан. — Гивенс, похоже, приходит в себя!

Спуск по тропинке оказался совсем не похож на легкий послеобеденный променад. Большие рыжие валуны то и дело преграждали дорогу, громоздясь со всех сторон и совершенно скрывая дальнейший путь. Воины, спускавшиеся вслед за Карташовым и Гивенсом, в таких случаях любезно указывали остриями «копий», куда следует карабкаться теперь.

Гивенсу форсировать каменные преграды было тем более неудобно, что в руках у него по-прежнему оставалась голова Нефертити. И спустя полчаса после начала спуска это все-таки свершилось: влезая на скользкий валун, Эдвард отчаянно взмахнул руками, и каменная голова полетела в пропасть. Но не успел он даже ойкнуть, как произошла еще одна неожиданность: не пролетев и пяти метров, Нефертити исчезла, будто ее и не было.

— Ты это видел??!! — возбужденным шепотом обратился Гивенс к Карташову.

Андрей, шагавший впереди и внимательно смотревший на тропинку, отозвался не сразу.

— Нет. Что там у тебя?

— Я уронил голову в пропасть, но голова исчезла. Я думаю, она попала в мою галлюцинацию и сейчас лежит где-то в корабельном коридоре. Наверное, если мы прыгнем — окажемся там же.

Карташов остановился и повернулся к Гивенсу. Тот подошел к нему вплотную. Воины с «копьями» слегка приотстали: спешить им было некуда, сбежать с такой тропинки нельзя.

— Я не уверен, что попаду в твою галлюцинацию, — четко выговорил Карташов. — Даже когда тебе казалось, что я на корабле, я этого не видел. Если мы прыгнем — может, тебе и покажется, что я вместе с тобой, но как бы мне — в моем собственном восприятии — не разбиться. Не думай, что я боюсь, — я просто пытаюсь рассуждать логически. В конце концов, если я еще жив только благодаря искусственной коме, было бы неверно пытаться из нее выйти.

После этих слов Гивенс вдруг ощутил, что у него самого может не хватить смелости сделать то, что он сам и предложил. Он бросил взгляд на пропасть — долина, покрытая зелеными растениями, стала заметно ближе, отдельные растения различались четко, и все-таки результат падения в пропасть оказался бы роковым. Он обернулся назад — воины были уже рядом и даже подняли свои «копья», давая знать космонавтам, что задерживаться не стоит.

И тогда — чувствуя, как к нему подкатывает волна отчаяния, не удержавшись от хриплого вскрика — Эдвард Гивенс-младший сделал два быстрых шага к краю пропасти, оттолкнулся от валуна и прыгнул.

Сцены в Речном мире написаны приглашенным автором, пожелавшим сохранить анонимность.

[1] Ну, скажи мне, где же она, где та дорога к звездам? (ит.) — слова из песни Лучио Далла.

Эпизод 25. Все реки текут... (Сергей Лукьяненко)

2010-12-10T23:51:00.003+03:00

Почему-то в ситуациях кризисных и чрезвычайных в голову всегда лезет какая-то ерунда. Это Гивенс знал по собственному опыту. Однажды в детстве, когда в их городке проходил традиционный весенний конкурс скоростного поедания гамбургеров среди школьников, старший брат Эдварда подавился куском и едва не умер. Окружающие были в панике, вызванные пожарные никак не могли пробиться к сцене, где задыхался и синел подросток. Помочь ему самостоятельно, конечно же, никто без диплома врача или спасателя не решался. Спас ситуацию старый китаец-мусорщик, который отвесил парню такую непрофессиональную, но действенную затрещину, что тот мигом выплюнул все, что было в глотке, и отдышался.

Так вот, Гивенс в тот ужасный момент смотрел не на стремительно становящееся фиолетовым лицо брата, не на его выпученные глаза — а на прилипший под носом листик салата. Листик вздрагивал, трепетал от дыхания — вначале все чаще и чаще, потом все реже и реже… и Эдвард понимал: сейчас листик замрет, и это будет означать, что брат перестал дышать. Умер. Насовсем…

Вот и глядя на Карташова, который юрким лососем скользил по коридору, преследуя паука, Гивенс удивлялся не его неожиданному появлению, не таинственному пауку, не происходящему в целом — а тому, что с Карташова по-прежнему текла вода… И двигался он странно — не совсем так, как положено в невесомости, а словно бы плывя.

Наверное, это и вызвало странную ассоциацию с лососем?

— Андрей! — закричал Гивенс. — Постой!

Карташов остановился, повис посреди коридора, все так же загребая руками — будто плывя против потока. Гивенс, ловко отталкиваясь от стен, приблизился к нему и завис в воздухе.

— Ты стоишь, что ли? — спросил Карташов с любопытством. — Тут так мелко?

С него по-прежнему лило.

— Андрей, где мы, по твоему мнению, находимся? — осторожно спросил Гивенс.

— Черт его знает, — Карташов пожал плечами. — То ли Марс в прошлом, то ли иная реальность… Скажу честно, так и не разобрался.

— Андрей, мы в корабле, — вкрадчиво сообщил Эдвард. — На данный момент времени — мы в коридоре между складским-два и рубкой.

— Это — корабль? — Карташов засмеялся, все так же разводя руками и ногами.

— Да.

— А на мой взгляд, мы с тобой болтаемся в реке и нас сносит течением, — мрачно ответил Карташов. — И я бы предложил выбраться на берег… тем более что паук, зараза, убежал.

— Дерзай! — блеснул красивым русским словом Эдвард.

Карташов смерил его подозрительным взглядом и «поплыл» к стене. Поплыл, между прочим, не отталкиваясь ни от чего, только загребая воздух! По спине Эдварда пробежал холодок. До стены оставалось метр… полметра… сантиметры…

Голова Карташова плавно прошла сквозь стену и исчезла где-то за бортом корабля. За ней последовало все остальное тело.

Эдвард приблизился к стене. Помедлил. Потом вспомнил любимую книгу детства и прошептал:

— Значит… платформа девять и три четверти?

После чего последовал за русским.

Как ни странно, прохождение сквозь стену далось ему не труднее, чем Гарри Поттеру на вокзале Кинг Кросс.

— Попрошу высказываться, — сказал Аникеев. — Какие у нас есть варианты?

— Мы можем сбросить солнечный парус, — с ухмылкой предложил Жобан. — Тогда ускорение исчезнет и мы разминемся с кометой.

— А я бы предложил загерметизировать и взорвать один из отсеков. К примеру, оранжерею, — азартно сказал Булл. — Тогда отдача от струи вырвавшегося воздуха изменит наш курс.

— Друзья! Друзья, к чему такие сложности?! — возмутился Пичеррили. — Если у нас на борту и впрямь искусственный интеллект — не проще ли вскрыть отсек и спросить у него совета?

Аникеев покачал головой. И сказал:

— Значит, так. Во-первых, отставить шуточки. Во-вторых, ценю ваше чувство юмора… но давайте говорить серьезно. В ядро кометы мы не врежемся в любом случае, уклонимся… Пичеррили, так что там по орбитам?

— Как я уже говорил, складской-два толкнул нас точно в сторону ядра, — пожал плечами итальянец. — Мы, конечно, не столкнемся… но пылевой хвост зацепим. И это серьезно, без всяких шуток.

Аникеев некоторое время смотрел на экран, быстро касаясь клавиш и прокручивая какие-то варианты траекторий. Булл подплыл ближе и уставился на экран над плечом командира.

— Лучше бы мы шли прямо на ядро, — подытожил Аникеев. — Ядро крошечное, от него уклониться несложно. А вот от хвоста… цепляем. Даже если все топливо сожжем — зацепим.

— Нас изрешетит, — сказал Жобан. — И парусу крышка, и кораблю.

— Предлагаю не уклоняться от кометы, — неожиданно сказал Булл. — Предлагаю включить двигатели и пройти между кометой и Солнцем!

Космонавты переглянулись.

— Вот за что я вас, американцев, уважаю, — сказал Жобан, — так это за радикальность решений!

Аникеев задумчиво смотрел на экран.

— Можем проскочить, — сказал он наконец. — Если оставить самый минимум на торможение и выход на орбиту Марса, то оставшегося топлива хватит, чтобы проскочить между кометой и Солнцем… Тогда и от хвостов уворачиваемся… и, кстати, еще чуть-чуть времени выигрываем… Но риск есть. Мы проходим буквально в сотне километров от ядра кометы на сходящихся курсах. Двухпроцентная вероятность, что мы действительно врежемся. Лоб в лоб. Как в книжках Жюля Верна.

— Два процента — это ерунда, — сказал Пичеррили.

— В России с тобой бы многие поспорили, — пробормотал Аникеев. — Ну… предлагаю рискнуть. У нас окно на включение двигателя четыре минуты… всем зафиксироваться!

— Как такое может быть? — спросил Гивенс. — Может быть, все-таки я сплю?

Они с Карташовым сидели в лодке и смотрели на дрожащие от ветра стебли красного тростника. Река несла лодку все так же неспешно и неутомимо.

— Я думаю, ты прав, — неожиданно поддержал его Карташов. — Мы оба спим. Точнее… точнее, мы в коме. А наше сознание находится…

Он задумался.

— В иной реальности? В виртуальном пространстве? — предположил Гивенс.

— Быть может.

— А почему для меня существует реальность корабля, а для тебя — реальность чужой планеты? — продолжал допытываться Гивенс.

Они уже выяснили, что корабль — вернее, его двойник, пустой и необитаемый, находится рядом с лодкой. Все время рядом — скользит сквозь пространство будто привязанный, бесплотный и невидимый. Но если отплыть от правого борта на три с половиной метра — хлоп! И вместо реки оказываешься в залитых красным тревожным светом коридорах…

— Наверное, для тебя важнее корабль, космос, сам полет, — сказал Карташов. — А для меня — Марс. Поэтому моя персональная галлюцинация привязана к Марсу, твоя — к кораблю. Но они пересекаются. И мы можем ходить из сна в сон…

— Почему мы? — задумчиво спросил Гивенс. — Может… может, потому, что мы черные?

— Я не черный, — сказал Карташов. — Я бурят. Чистокровный. — Он хмыкнул. — Можно, конечно, сказать, что мы оба не белые — ты негр, я монголоид… Но не думаю, что цвет кожи здесь играет какую-то роль.

— У меня дед был белым, — признался Гивенс. — Хотя все равно какая-то связь возможна…

— Тише! — Карташов поднял руку. — Что-то происходит!

И впрямь: берега теперь проносились мимо куда быстрее. А откуда-то впереди, издалека, доносился легкий ровный гул…

— Водопад! — озвучил Гивенс их общую мысль. — Пошли!

— Куда пошли? — удивился Карташов.

— На корабль! В мой сон! Пересидим!

Карташов покачал головой:

— Эдвард… я не думаю, что если с лодкой что-то случится, то с кораблем все будет в порядке…

Они посмотрели друг на друга. И бросились грести — грести отчаянно, изо всех сил, Карташов — коротким веслом, Эдвард — руками.

Берега тем временем все больше и больше менялись. Тростник исчез, глинистая грязь уступила место вначале твердой красноватой почве, а потом — каменистым (хотя все таким же рыжим) уступам. Теперь уже не было проблем с тем, чтобы пристать к берегу… кроме одной — река будто взбесилась, течение несло лодку все быстрее и быстрее.

На экранах компьютеров комета Гивенса выглядела устрашающе. Это был сверкающий шар, колоссальные размеры которого трудно было определить.

— Это еще что такое? — воскликнул Жобан. — Это она и есть?

Аникеев не ответил. Столь близкое прохождение громадного небесного тела удивило и встревожило его, несмотря на все расчеты. Он понимал, что их корабль вполне может столкнуться с кометой и такая встреча грозит путешественникам самыми плачевными последствиями — либо порванным солнечным парусом, либо нарушенной герметичностью в результате попадания мелких осколков, либо, наконец, эта комета вследствие непреодолимой игры случая может ударить прямо в корпус.

Командир быстро оценил все три возможности, которые тем или иным путем привели бы их предприятие к роковому концу. Его спутники безмолвно уставились на экраны. Шар, приближаясь, все увеличивался, и в силу известной оптической иллюзии путешественникам казалось, что снаряд летит прямо ему навстречу.

— Тысяча чертей! — воскликнул Жан-Пьер Жобан. — Поезда вот-вот столкнутся!

Космонавты инстинктивно подались назад. Их ужас был велик, но продолжался недолго. Ядро пронеслось в нескольких сотнях метров от корабля и исчезло так же внезапно, как и появилось. Это объяснялось не столько быстротой его полета, сколько тем, что на корабле не оказалось ни одной телекамеры, направленной назад.

— Счастливого пути! — проговорил Жан-Пьер Жобан со вздохом облегчения. — Подумайте только! Неужели же Вселенная так мала, что какое-то жалкое кометное ядро не может на свободе прогуляться по небу?

— Не выгребем! — крикнул Эдвард. — Карташов, уходим!

Но Карташов, присев на носу лодки на одно колено, стремительно работал веслом, упорно направляя лодку к берегу. Впереди уже вставало облако брызг, висящее над водопадом, сквозь воду стали проглядывать острые камни, притаившиеся на самой стремнине. Но для Карташова будто исчезло все, кроме лодки, весла и неохотно приближающегося берега.

«Мы умрем, — отстраненно подумал Эдвард. — Мы все умрем… как страшно…»

Но то ли упрямство русского, то ли его вера в то, что в корабле не отсидеться, подействовали — Эдвард, ругаясь и плача одновременно, продолжал грести. Руки заледенели от студеной воды, уши заложило от грохота водопада, но он все греб, греб и греб…

Даже когда лодка уткнулась в берег метрах в двадцати от пропасти, куда обрушивалась река, Гивенс не сразу смог остановиться. Карташов выскочил на берег первым, стал вытягивать лодку. Опомнившись, Гивенс помог ему. Оттащив лодку подальше от берега, они осторожно подошли к краю обрыва.

И замерли, глядя на раскинувшуюся внизу равнину, по которой, уже неспешно и вольно, текла широкая река — текла прямо к виднеющемуся на горизонте морю…

Равнина была зеленой.

Живой.

— Черт возьми! — прокричал Гивенс. — Черт возьми!

Ругая себя за только что пережитый страх, едва не заставивший его напортачить в самый ответственный момент, он расстегнул комбинезон и сказал:

— Всегда мечтал отлить с края Гранд Каньона…

Карташов хрипло рассмеялся и последовал его примеру.

— Если я и впрямь сейчас валяюсь в коме, — рассуждал Гивенс, застегиваясь, — то надеюсь, мне надели большой хороший памперс…

— Знаешь, бразе, — неожиданно сказал Карташов, отходя от края, — а ведь есть у меня ощущение, что мы с тобой сейчас не только сами спаслись… мы еще и весь корабль спасли.

— Может быть, — согласился Гивенс. — Слушай, мне кажется, или там, на горизонте, я вижу парус?

— Не шевелись! — внезапно прервал его Карташов. — Стой и не оборачивайся!

Эпизод 24. Дорога в один конец (Антон Первушин)

2010-11-30T09:39:00.002+03:00

Эдварда Гивенса-младшего охватил слепящий ужас.

Наверное, повстречай он на Земле самого омерзительного паука, сумел бы справиться с арахнофобией, удержать себя в руках. Но здесь, в космосе, где в принципе не может быть этих тварей, вид огромного паучищи, сидящего на талисмане и пережевывающего перо, вытеснил остатки здравомыслия. Предохранители перегорели. Гивенс закричал — неистово, как только однажды кричал в детстве, когда чуть не утонул в лесном озере. И в тот же миг пространство рядом с ним взорвалось мириадами брызг — вода разлетелась по отсеку, сливаясь в огромные блестящие шары. Окатило и Эдварда. Холодный душ отрезвил. Гивенс помотал головой, приходя в себя и пытаясь понять, откуда взялось столько воды. И тут же снова едва не зашелся криком из-за того, что его плечо сжала сильная рука.

— Тихо ты, — услышал Гивенс знакомый голос. — А то и я закричу.

Все еще не веря, Эдвард обернулся. Рядом парил Андрей Карташов — живой-здоровый. Но как выглядел штатный астробиолог и летописец экспедиции! Исхудавший, с густой бородой, длинные мокрые волосы облепили виски и лоб. Сменный комбинезон сильно поношен, а местами порван. Впечатление было такое, будто Карташов только что вернулся из тренировочной экспедиции по выживанию, которые Центр подготовки космонавтов регулярно устраивал для набранных экипажей. Но больше всего Эдварда потрясло, что в свободной руке Андрей держал... paddle... короткое весло-гребок для каноэ.

Всего этого просто не может быть! Все это похоже на... сон. На бредовый сон!

— Паук, — сказал Карташов, глядя мимо Гивенса. — Его нужно убить.

Эдвард спохватился и проследил за взглядом астробиолога. Мерзкое членистоногое не собиралось ждать, пока люди его настигнут и пришлепнут невесть откуда взявшимся веслом. Паук подобрал лапы, перепрыгнул с «ловца снов» на стену отсека и резво побежал прочь, уворачиваясь по пути от водяных шаров. Еще одно чудо: нормальное живое существо не смогло бы так бежать в невесомости.

— Что это было? — спросил совсем ошалевший Гивенс.

— Паука нужно убить, — повторил Карташов.

— Почему?

Астробиолог на секунду замешкался.

— Потому что так сказал... так сказал Огнев.

— Кто такой Огнев?

— Я не знаю. — Андрей, казалось, смутился. — Не знаю. Но он говорит, что паука нужно убить. Обязательно. Иначе...

Не закончив фразы, Карташов выпустил плечо Гивенса, оттолкнулся ногами в грязных кроссовках от стены и полетел по коридору.

— Эдварда немедленно в медблок, — приказал Аникеев. — Жан-Пьер, справишься?

— Да, командир!

— Действуй. Я направляюсь туда же. Джон, к пультам... Бруно, слушаешь?.. Немедленно протестируй все системы корабля. Установи причину взрыва. Установи, что мы потеряли. Отчет мне нужен как можно скорее.

— Слушаюсь, команданте.

— И выруби наконец эту чертову сирену!

Раздражающий вой аварийной сигнализации немедленно прервался.

— Отлично. Я выхожу!

В тесном пространстве «Ареса» трудно разойтись. По пути из рубки в медблок Аникеев встретил Булла, который спешил занять его место.

— Джон, свяжись с Хьюстоном. Выдерни Андерсона. Пусть даст ясное объяснение, что находится в складском-два. Отговорок больше не потерплю!

— Попытаюсь, кэп.

— Не пытайся. Сделай!

В осевом коридоре корабля, связывающем отсеки, появился Жобан, тащивший обмякшего Гивенса. Аникеев добрался до свободного пенала медблока быстрее, сдвинул дверь-шторку, расправил госпитальный мешок, включил систему медицинской диагностики. Совершая эти отработанные до автоматизма манипуляции, Аникеев почему-то вспомнил, как участвовал в жаркой дискуссии в Институте медико-биологических проблем — обсуждали, сколько оборудованных пеналов поставить на корабле: два, три, шесть? И пришли к выводу, что хватит двух. «Легкие» больные перенесут свой недуг в личной каюте, а «тяжелые»... Если «тяжелых» будет трое, значит, экспедиция обречена, и этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах. Один пенал уже занимает Карташов, теперь потребовался второй... Можно сказать, мы на грани...

Жобан наконец-то доволок Гивенса. Аникеев глянул на белое, как бумага, лицо Эдварда.

— Не вижу травмы.

— Я тоже, — шепотом ответил француз.

— Снимаем одежду, — распорядился Аникеев.

Помогая друг другу, космонавты споро раздели пострадавшего, запихнули его в мешок, пристегнули фиксирующими ремнями.

— Памперс? — спросил Жобан.

— Потом... — отозвался Аникеев. — Если понадобится... Сначала диагностика...

Они налепили на кожу Гивенса электроды и мембрану фонендоскопа, намотали на плечо манжету тонометра, на голову натянули сетку энцефалографа, лицо закрыли дыхательной маской. Компьютер диагностического комплекса ожил, чирикнул, монитор засветился.

— Черт побери, — выругался президент. — Черт побери вас всех совсем.

Президент не повысил голос, даже не нахмурился, но было видно, что он едва сдерживается, чтобы не наорать на подчиненного.

— Андрей Ильич, объясни мне одну простую вещь. — Президент побарабанил пальцами по столешнице. — Почему глава государства узнает о происходящем в космосе последним?

Генерал Уколов остался невозмутим. Он хорошо подготовился к этому разговору.

— Пряхина пресекает любые утечки из ЦУПа. Она руководитель полета. В ее власти организовать процесс так, чтобы мы долго не узнали о последствиях.

— Почему Быков не доложил? Получается, он тоже?..

— Вряд ли. Быков слишком занят «Призраком-пять». И ему не хватает практической сметки, чтобы заподозрить главу Совета по космонавтике в измене. Если бы не Веденеев...

— Это какой-то театр абсурда, а не космический рейс! — заявил президент. — Парус еще этот… Откуда он вообще взялся?

— Парус доставил на корабль экипаж Тулина, — ответил Уколов. — В качестве спецгруза. План «Паритет». Вы сами его утвердили.

— Да, я помню. — Взгляд президента чуть затуманился. — «Паритет». Так называлась космическая программа в романе Айтматова... Неужели Пряхиной совсем наплевать на будущее страны, будущее Земли? Она не понимает, к чему приведет ее саботаж?..

— Скорее всего, Ирину используют втемную, — сказал генерал, возвращая собеседника в реальность. — Но ее уровень доступа подразумевает знакомство с планом «Паритет». Варианты «Троянский конь» и «Чума». Парус — это дорога в один конец, за пределы Солнечной системы, и она знала, что делает, когда приказала космонавтам развернуть его.

— Ее нужно снимать!

— Основания?

— Как утратившую доверие президента.

Уколов картинно потупился:

— Извините, господин президент, но Пряхина неоднократно выступала против полета к Марсу экипажа Аникеева. Она прямо требовала, чтобы старт был отменен. И много раз говорила о том, что гонка опасна. Ее возражения запротоколированы. Если дойдет до разбирательства, то крайним окажетесь... вы, господин президент...

Президент непроизвольно сжал кулаки, но тут же разжал их и опять забарабанил пальцами.

— Так, — сказал он. — Мы теряем время. Что теперь?

Генерал извлек из кейса тонкую папку. На самом деле он прекрасно помнил содержание двух страничек, вложенных в нее, но хотел показать, что опирается не на собственное воображение, а на официальный документ.

— Расчеты проделаны контрольной группой «Ангара», — сообщил Уколов, раскрывая папку. — Парус дает приращение скорости в пятнадцать процентов. Эту дельту «Арес» погасит у Марса за счет топлива, предназначенного для обратного разгона. Но как компенсировать этот перерасход?.. А компенсировать его нечем, господин президент. Контрольная группа установила: без восполнения запасов аргона экипаж не сумеет вернуться на Землю до того, как будут использованы все запасы системы жизнеобеспечения.

— Американская связка у Фобоса?

— Там нет аргона. Это совсем другой тип космических аппаратов: лаборатория, грузовик, орбитальный корабль и посадочный модуль. В качестве компонентов топлива они используют метан и кислород.

— Значит... «Арес» обречен?

Генерал перелистнул страницу.

— Есть два варианта спасения экипажа Аникеева. Но любой из них потребует от нас неординарных действий.

Жобан внимательно изучил появившиеся на экране диаграммы. И сразу помрачнел.

— Плохо, — подытожил он. — Кома второй степени.

— Только этого нам не хватало… — мрачно ответил Аникеев. — Характер?

— Я сказал бы, что Coma traumaticum, но... чтобы повредить мозг до комы, нужен очень сильный удар. Карташов сказал бы больше, он проходил полный...

Жан-Пьер остановился. Потом ткнул пальцем в пики энцефалограммы:

— Эдвард в фазе быстрого сна. Это не может быть комой второй степени. Но и... быстрым сном быть не может...

— Похоже на боевую психотронику.

— Я в этом ничего не понимаю, командир. Тебе виднее... В любом случае надо выходить на связь с Землей, консультироваться.

— Понятно. Оставайся здесь, наблюдай за больными. Я в рубку.

Пичеррили наконец-то справился с освещением — красные лампы погасли, зажглись белые люминесцентные. Корабль снова ожил, и больше ничто не напоминало о недавней встряске.

Члены экипажа в точности выполнили приказ своего командира: итальянец сидел за пультом измерительного комплекса, американец разместился на центральном посту.

— Джон, есть новости?

— Я отправил запрос, кэп. Но запаздывание... Да и в Вашингтоне сейчас ночь. Придется подождать.

— Идеи есть? Что могли твои коллеги засунуть в модуль?

Булл отвел взгляд.

— Если речь шла о контакте с инопланетным разумом... — Американец осекся. — Нет, это невозможно!

— Что невозможно?!

— Безумная идея, кэп.

— Мы же договорились, Джон, — с нажимом сказал Аникеев. — Мы одна команда. Земля приготовила нам сюрпризы. Опасные сюрпризы. Чтобы выжить, мы должны работать сообща и забыть о присяге.

— Дело не в присяге, кэп. Я просто вспомнил один разговор... Это было давно, подробности неважны... Думал, болтовня. Но если не болтовня, то в складском-два находится Artificial Intelligence.

— Что?!

— Суперкомпьютер на основе искусственных нейронных сетей. Он и должен вступить в контакт, а мы только... э-э-э... вспомогательная сила... так, кажется, по-русски?

— А Эдвард, получается, оператор?

— Это только гипотеза, кэп. Безумная идея.

Аникеев размышлял недолго.

— Мы сбросим складской-два, — сказал он твердо. — В его баках должна остаться перекись. Загерметизируем весь отсек, дадим команду на расстыковку. Мы идем с ускорением, модуль отстанет.

— Не слишком радикально, кэп?

— Эдвард в медотсеке. И я подозреваю, что это твой Artificial Intelligence постарался.

— Он не мой.

— Тем более... Бруно, что у тебя?

Пичеррили отозвался не сразу, а когда повернулся к коллегам, его осунувшееся лицо не предвещало ничего хорошего.

— Команданте, все хуже, чем мы думали. Это был не взрыв. Складской-два отработал двигателями причаливания и сжег остатки топлива. Наша траектория изменилась. И теперь мы идем прямиком на ядро кометы Гивенса!

Эпизод 23. В красном свете (Дмитрий Колодан)

2010-11-28T11:13:00.002+03:00

Точно кошка, которой отдавили хвост, взвыла аварийная сигнализация. На долю секунды свет погас и тут же вспыхнул багряно-красным.

Аникеев резко выпрямился. Комета?! Но ведь у них еще было время… В то же мгновение истерично затрещал динамик и послышался голос Булла.

— Командир! Взрыв на борту!

Аникеев судорожно сглотнул.

— Взрыв?! Где?!

— Складской модуль № 2, — доложил Булл.

— Второй? — Аникеев выдохнул сквозь сжатые зубы. — Тот самый, который нельзя сбрасывать ни при каких обстоятельствах?

Чертовы американцы! Хотели они того или нет, но свинью они подложили здоровенную.

— Что у вас там? Что взорвалось?

— Не знаю, — признался Булл.

— Что значит «не знаю»?! Проклятье… Это же ваш модуль, и вы не знаете, что тащите с собой?

— Коды доступа есть только у Гивенса, — виновато ответил Булл. — Полагаю, там какое-то оборудование, необходимое для Контакта, — ну, на случай… Но без Эдварда модуль не открыть.

Аникеев тут же перешел в режим вызова.

— Эдвард!

Ответа не последовало. Однако спустя секунду пришел сигнал от Жобана.

— Командир! Гивенс…

— Что?!

— Кажется, ударился головой о переборку. Живой, но без сознания.

— Где это случилось? — Аникеев беззвучно выругался. Только этого еще не хватало.

Жобан помедлил.

— Складской модуль № 2, — доложил он. — Похоже, Гивенс собирался его открыть. Здесь кодовый замок… А на экране надпись: «В доступе отказано».

Сознание возвращалось медленно. Эдвард словно тонул в чем-то вязком и липком, похожем на розовую патоку. Глаза заволокло туманом, стоило немалых усилий их разлепить. Голова раскалывалась — казалось, еще чуть-чуть, и она попросту взорвется. Протянув руку, Гивенс коснулся виска, почти уверенный, что пальцы нащупают дыру в черепе. Иначе и быть не могло… Но с головой все оказалось в порядке, нет даже ссадины.

— Что… происходит… — Эдвард не услышал своих слов.

Все помещение было залито ровным красным светом. Вой сигнализации застыл на одной ноте. Так ведь не должно быть…

Эдвард поморщился, пытаясь понять, что же случилось. Удар… Он явственно слышал звук удара. Что-то врезалось в борт «Ареса»? Комета? Проклятая комета, да еще и носящая его имя! Все-таки зацепили? Эдвард никак не мог вспомнить последние секунды перед толчком. Он что-то увидел, очень удивился…

Гивенс быстро повернулся. И внутри все словно оборвалось. На крошечном экране кодового замка второго складского модуля светилась надпись «В доступе отказано».

Он ведь не собирался его открывать! И не вводил коды… Но если не он, то кто же?

— Черт! — Гивенс торопливо включил интерком. — Командир!

Нет ответа.

— Командир! Слава!..

Нет ответа. Словно интерком умер. Гивенс начал лихорадочно давить на кнопки.

— Джон! Жан-Пьер! Бруно! Андрей?!

Он замолчал, вдруг осознав, что ответа не дождется. Не сейчас… Ровное аварийное освещение, мерное гудение сигнализации — так ведь не должно быть. Свет не мигает, звук застыл…

Гивенс мотнул головой. Может, он так и не пришел в себя? Верилось слабо. Слишком уж реальным выглядело все вокруг, ничуть не похоже на сон или галлюцинации. И еще боль в голове…

Он поднял руки и посмотрел на ладони. Эдвард где-то читал, что это самый надежный способ проверить, спишь ты или нет. Мол, без специальной практики так сделать не получится. Ладони оказались там, где им и полагалось; на всякий случай Эдвард еще и ущипнул себя — по всем признакам выходило, что он не спит. Что же тогда происходит?

Легонько оттолкнувшись от стены, Эдвард поплыл по коридору в сторону рубки управления. Раз уж связь не работает, придется действовать самому… Однако не успел он добраться до конца отсека, как резко остановился, схватившись за поручень. К горлу подступил комок размером с яблоко, а в груди зашевелилось странное чувство — липкая смесь удивления и страха.

Прямо перед ним в воздухе парил «ловец снов» — старый добрый талисман, который он собственноручно сплел еще мальчишкой, когда был в скаутском лагере. Круг из ивовой ветви, внутри которого — неумело сделанная паутина из толстых нитей, украшенная цветными бусинами и пером совы. «Совы — не то, чем они кажутся, — так, кажется, говорил вожатый. — Помни об этом, Эд, когда окажешься в красной комнате». Откуда он здесь взялся? Он же должен быть в «спальне», надежно закрепленный над койкой!

Но отнюдь не появление амулета заставило сердце Гивенса колотиться так, что, того и гляди, сломаются ребра.

Так уж вышло, что больше всего на свете Эдвард боялся пауков. При желании он легко мог найти причину этого страха. Гивенс рос в местах, где на чердаке любого дома, в каждом подвале или гараже ничего не стоило встретить «черную вдову». И всегда надо было быть начеку. Наверняка его запугали в детстве, а детские страхи самые стойкие. К счастью, его работе арахнофобия ничуть не мешала. Какие шансы встретить паука в открытом космосе? Никаких, в общем-то…

Как выяснилось, он ошибался.

В центре «ловца снов», в самолично сплетенной Эдвардом паутине, устроился паук — огромный, размером не меньше блюдца. На Гивенса уставились выпученные глаза на стебельках. Толстые мохнатые челюсти методично двигались, и, словно нелепый флажок, в них дергалось совиное перо.

Эдвард закричал.

Уже третий день небо на юго-востоке было затянуто тугими лиловыми тучами, похожими на бугристые клубни фантастических растений. Они бурлили и перекатывались, вмиг вырастая и тут же обрушиваясь. Небо под ними было темно-серым — видимо, там дождь лил сплошной стеной.

Карташов знал: будет гроза. Такой силы, что он не в состоянии даже вообразить. По сравнению с ней чудовищные грозы на великих африканских равнинах, когда небо белое от сполохов молний, лишь детский лепет. Он ждал ее. Ждал уже три дня, но тучи оставались на горизонте. Словно прекрасно понимали: добыча никуда не уйдет, — и просто ждали подходящего момента, чтобы обрушиться всей мощью. Резкие порывы ветра гнали по небу лохматые ошметки облаков. Воздух сделался густым и вязким, как сметана.

Перегнувшись через борт, Андрей лениво смотрел на воду. Крошечные, с детскую ладошку, волны лизали борта лодки, раскачивая ее, точно колыбель. Плавное движение убаюкивало, и в то же время Карташов никак не мог заснуть. Странное, «подвешенное» состояние безвременья. Даже мыслей никаких…

По ночам он смотрел на рваное небо, и все чаще — на далекую голубую звездочку. Дом… Дом ли? Воспоминания о Земле затянуло пеленой тумана, и с каждым днем эта стена становилась плотнее. Словно до того момента, когда он ступил на борт «Ареса», его и вовсе не существовало. В какой-то момент Карташов понял, что не может вспомнить Яну. Встретились, познакомились, поженились — факты. Но за ними он не чувствовал ничего, только гнетущую пустоту, черную дыру, которая разрасталась все больше и больше. И ее лицо… Проклятье! Сколько Андрей ни напрягал память, он никак не мог припомнить ее лица. Всякий раз, когда он пытался о ней думать, на месте жены оказывался кто-то другой — какие-то школьные подруги, математичка Нина Авербах и даже Ниночка из ЦУПа… Кто угодно, но только не Яна.

Берега были настолько топкими, что пристать и провести хотя бы ночь на твердой почве не представлялось возможным. Оставалось только плыть в надежде, что рано или поздно река вынесет его к настоящей суше. Что будет дальше, Карташов старался не загадывать. Он просто знал: там его будут ждать. Может быть, это снова окажутся его товарищи, мирно спящие на берегу… А может, кто-то еще.

Зачерпнув ладонью холодную воду, Карташов плеснул себе в лицо. Поморщился от солоноватого железистого привкуса. Дорого бы он дал за глоток той безвкусной жидкости, которую приходилось пить на «Аресе». А ведь когда-то казалось, что хуже и быть ничего не может. По тинистому дну, торопливо перебирая суставчатыми лапками, спешил ракомоллюск. Плавно колыхались полоски кремовой мантии. Странно, как в одном существе могут сочетаться признаки двух столь непохожих типов. Карташов усмехнулся, представив, как округлились бы глаза профессора Гвоздева, который читал у них курс зоологии беспозвоночных, если бы подобное создание попало к нему в руки. При виде крылатой свиньи профессор бы и то меньше удивился.

Под порывами ветра стебли красного тростника клонились к воде и громко шуршали, словно сквозь них кто-то пробирался. Кто-то, кто очень хочет остаться незамеченным.

— Эй! — Карташов привстал. Голос после долгого молчания прозвучал хрипло и сухо. — Выходи! Сколько можно прятаться? Я знаю…

Андрей закашлялся. Черт… Такими темпами он скоро окончательно разучится говорить. Хорош же будет Контакт. Если он все-таки будет.

Никто не отозвался на его крики — впрочем, Карташов и не рассчитывал на ответ. Протянув руку, он схватился за ближайший стебель тростника. Тот хрустнул, точно стеклянный, забрызгав ладонь мелким бисером росы. С отрешенным видом Андрей принялся вертеть его в руках. Ну, хоть растения здесь выглядят почти как на Земле… Карташов напрягся, пытаясь припомнить хоть что-то из курса ботаники. Какая-никакая, а зарядка для мозга. Да и как биолог он просто обязан дать описание растения, пусть и не может его записать.

Итак, что получается… Твердый треугольный стебель, кроющие листья с параллельным жилкованием, пышная метелка соцветия на конце и бурые колосья размером с фалангу мизинца. Мало того, что покрытосеменное, так еще и однодольное! Кажется, однодольные появились позже всех прочих растений? Андрей нахмурился. Ни один вид не может возникнуть из ничего, на пустом месте. Эволюция сама по себе избыточна. Это не прямая линия, а что-то вроде расширяющегося конуса. Чем дальше от исходной точки, тем больше должно быть биоразнообразие. А мир, в котором существует всего один вид, — мир умирающий.

Карташов поежился… Что же, черт возьми, здесь произошло? И не это ли он должен узнать и понять, путешествуя по речной стране?

Он снова посмотрел на растение у себя в руке. Ближайший аналог, который приходил в голову, — это папирус. Вот только эта странная река совсем не походила на дельту Нила. Андрей бросил стебель в воду. Крошечные волны тут же прибили его к борту лодки. Чувствуя внезапный прилив злости, Карташов схватил стебель и уже собрался отшвырнуть его куда подальше, как вдруг замер. Из темной воды прямо на него смотрели огромные пустые глаза.

Прежде чем Карташов понял, что происходит, течение успело отнести лодку в сторону. Опомнившись, Андрей схватился за весло и принялся судорожно грести. Острый нос лодки уткнулся в заросли тростника. Чертыхаясь на все лады, Карташов бросил весло и спрыгнул в ледяную воду.

На мгновение дыхание сбилось. Андрей громко охнул, но тут же взял себя в руки. Что такое холодная вода по сравнению с тем, что случилось с ним на «Аресе»? К тому же протока оказалась совсем не глубокой — всего-то по пояс. Одной рукой удерживая лодку, он пошел назад, все еще не в силах поверить в реальность того, что увидел. Так не бывает… Просто потому, что так не должно быть. Но то ли это место, где стоит чему-либо удивляться?

Дно реки оказалось вязким, ноги по щиколотку утопали в иле. Идти по нему да еще тащить за собой лодку оказалось не просто. Но, в конце концов, Карташов смог вернуться.

Она лежала там, где он ее и заметил. Статуя… Вернее, голова женщины, вытесанная из камня, похожего на темно-розовый мрамор. Тонкое лицо с острыми скулами, раскосые глаза… На высоком лбу, прямо над переносицей, устроился мелкий ракомоллюск. Когда Карташов нагнулся, чтобы вытащить каменную голову из воды, тот даже не попытался уплыть или отползти в сторону.

Аккуратно Андрей устроил каменную голову на носу лодки и забрался следом, внимательно глядя в пустые глаза. Тонкие губы женщины изгибались в странной улыбке, полной невыразимой печали. Так мог бы улыбаться человек, смирившийся с неизбежностью скорой смерти. Карташов поежился, и вовсе не оттого, что промок и замерз. Женщина показалась ему знакомой, хотя Андрей не сразу вспомнил, где ее видел. Карташов потянул себя за бороду — дурацкая привычка, он и сам не заметил, когда успел ею обзавестись. Ни на одну из знакомых эта дама точно не была похожа. Кто же тогда?

Осознание пришло внезапно, будто в голове взорвалась петарда. Карташов дернулся… Конечно же! Как он сразу не догадался?! Он ведь видел эту особу, и не раз, — на картинке не то в школьном учебнике по истории, не то в какой-то энциклопедии. Это же Нефертити!

Андрей выругался. Проклятье! Значит, все страньше и страньше? Но должен же быть предел! Откуда здесь, на древнем Марсе, могла появиться эта статуя? Нефертити! Кажется, это имя значит «Прекрасная Пришелица»? Очень мило… Каменной голове осталось только заговорить — пожалуй, случись такое, Андрей бы ничуть не удивился.

— Ну, здравствуй. — Карташов усмехнулся. — Аэлита-Дея-Торис…

В тот же момент лодку сотряс удар такой силы, что Карташова вышвырнуло за борт и он с головой погрузился в ледяную воду.